Сочинение Жизнь Онегина в деревне

Когда Евгений Онегин, уставший от шума света, прибыл в свою деревню, ему показалось, что он приехал в другой мир. Всё здесь дышало тишиной и покоем, такими непривычными для его столичной души. Поля, бегущие до самого горизонта, тёмная полоса леса на краю, низкое небо, которое кажется ближе и больше, чем в городе, — всё это поначалу успокаивало его нервы, утомлённые балами и сплетнями. Он вздохнул полной грудью, и ему даже показалось, что вот она, настоящая жизнь, простая и ясная, как сельское утро.
Первые дни прошли в приятной новизне. Он просыпался не к двум часам дня, а с первыми лучами солнца. Вместо звонкого треска карет за окном его будило пение петухов с соседнего двора. Вместо толпы знакомых лиц — только добродушные и немного растерянные физиономии новых крестьян, которые смотрели на барина с тихим удивлением. Онегин решил заняться хозяйством: облегчил барщину, заменив её лёгким оброком. Мужики, ожидавшие худшего, назвали его чудаком и вздохнули с облегчением. Евгений чувствовал минутное удовлетворение, легкую гордость реформатора. Ему казалось, что он коснулся самой жизни, сделал нечто реальное, а не просто промотал очередной день в праздных разговорах.
Но эта сладкая иллюзия рассеялась быстро, как осенний туман над рекой. Новизна кончилась. Хозяйство налажено, реформы проведены, книги перечитаны, и страшная, знакомая по Петербургу скука снова подползла к его сердцу. Она была здесь даже страшнее, потому что её нечем было прикрыть. В городе можно было сорваться в гости, в театр, на бал — создать видимость деятельности. Здесь же скука была голой, неприкрашенной, как зимний лес. Дни тянулись, однообразные и длинные, как тени от высоких деревьев. Утро, день, вечер — всё было похоже друг на друга. Время, которое в столице летело стремительно, здесь словно застыло, замедлило свой бег, превратившись в тягучую, сладковатую и тоскливую массу.
Он пытался спастись, как умел. Пробовал писать — но труд оказался слишком скучным и кропотливым для его ленивого ума. Взялся за чтение серьёзных книг — но и они вскоре стали казаться набором пустых слов, не имеющих отношения к окружающей его реальности из полей, леса и деревенской тишины. Он гулял подолгу, верхом и пешком, но и красоты природы скоро приелись. Осенью, когда лес оделся в багрец и золото, он находил в этом увядании лишь печальный символ собственной жизни. Зимой, когда всё заносило белым, молчаливым снегом, эта тишина давила на уши, оглушая его. Он стал затворником в собственном доме, сидя у камина и погружаясь в тяжёлые думы, из которых не видел выхода.
Именно в таком состоянии — полного разочарования и душевного оцепенения — застал его молодой сосед, Владимир Ленский. Этот пылкий, восторженный поэт, только что вернувшийся из Германии, был полной противоположностью Онегину. Он горел, как свеча, тогда как Онегин был похож на остывший пепел. Ленский верил в дружбу, в любовь, в высокое предназначение души. Онегин же во всём сомневался и ко всему относился с насмешкой. И всё же, из той же самой скуки, Евгений допустил этого юношу в свой круг. Ленский со своим пылом стал для него развлечением, живой игрушкой, диковинкой. Он слушал его стихи с снисходительной улыбкой, спорил о жизни и книгах, забавляясь горячностью оппонента. Это была не дружба, а привычка, заполняющая пустоту деревенских вечеров. Онегин, сам того не замечая, играл с чистым чувством, как кошка с мышкой.
Через Ленского он познакомился с семьёй Лариных. И если Владимир с восторгом мчался туда, чтобы видеть свою Ольгу, то для Онегина это было просто новым видом времяпрепровождения. Первый визит в этот милый, патриархальный дом лишь укрепил его в мысли о всеобщей скуке и простоте. Хозяйка, добрая и простая помещица, дочери — одна живая и пустая, другая задумчивая и молчаливая. Особенно его заинтересовала последняя — Татьяна. В ней не было ни кокетства, ни жеманства столичных барышень. Она была странной, читала много книг, любила мечтать у окна, разговаривать с природой. В её тихой, глубокой натуре Онегин с удивлением увидел что-то родственное — ту же неудовлетворённость окружающим миром, ту же тоску. Но если его тоска была чёрной, выжженной и циничной, то её — светлой, романтической, полной ожидания чуда.
И вот это чудо, по мнению Татьяны, явилось ей в лице Онегина. Он был непохож на всех, кого она знала. Холодный, умный, разочарованный, со столичным лоском и печатью тайны на лице. Она, чистая и пылкая душой, всей силой первого в жизни чувства полюбила его. И написала то самое письмо — откровенное, трогательное, полное доверия и надежды. Это письмо было криком её сердца, вырвавшимся наружу.
Получив его, Онегин был тронут. В нём на минуту шевельнулось что-то хорошее, давно забытое. Он увидел перед собой не игрушку, а живую, страдающую душу. И в его ответе Татьяне, в той знаменитой отповеди в саду, было не только его обычное холодное бравирование. Была и доля искренней, хоть и эгоистичной, заботы. Он понял, что не создан для семейного счастья, что его испорченное сердце не может ответить на такую чистую любовь, что он только принесёт ей страдание. Он отказал ей, читая нравоучения, как старший брат. Но в этом отказе был и его собственный приговор самому себе. Он защищал её от себя, признавая, что в нём самом нет ничего светлого, что могло бы осчастливить другого человека. Это был благородный, но страшно горький поступок человека, который уже не верит в возможность счастья ни для себя, ни для кого-либо рядом.
После этого жизнь в деревне стала для него ещё невыносимее. Сцена в саду, образ плачущей Татьяны преследовали его. Он испортил отношения с единственными людьми, которые скрашивали его уединение. Осталась только скука, да ещё теперь смешанная с лёгким, но постоянным чувством вины. И как часто бывает с людьми, которые не могут справиться с собственными неприятными чувствами, он обрушил своё раздражение на того, кто был рядом и беззащитен.
Ссора с Ленским из-за пустяка, из--за легкомысленного кокетства Ольги на именинах Татьяны, показала всю глубину онегинского эгоизма. Ему было скучно на этом простом, шумном празднике. Ему было досадно, что Ленский, этот «полурусский сосед», затащил его сюда. И когда он, чтобы позлить друга, начал назойливо ухаживать за его невестой, он думал только о своём развлечении. Он не думал о чувствах Ленского, для которого любовь была святыней. Он играл огнём, не думая, что может всё спалить. И когда вызванный на дуэль взволнованный, оскорблённый Ленский, Онегин, вместо того чтобы всё объяснить и помириться, принял вызов. Почему? Из боязни общественного мнения? Но какое мнение в глухой деревне? Скорее, из той же самой мёртвой апатии, которая заставляла его плыть по течению, не пытаясь бороться. Он, циник и скептик, стал заложником глупых условностей, которые сам же презирал.
И вот он в зимнее утро убивает на дуэли единственного друга. Этот выстрел навсегда разбил и его собственную жизнь. Если раньше скука была просто грустной, то теперь она стала преступной. Деревня, поля, лес — всё вокруг стало напоминанием о его вине. Дом стал похож на тюрьму. Призрак Ленского, этого юного, светлого поэта, которого он погубил из-за каприза, преследовал его неотступно. В нём не было раскаяния в высоком, христианском смысле, но было жгучее, нестерпимое сознание собственной низости и пустоты. Он бежал из деревни, как преступник с места преступления, начав свои долгие скитания.
Так закончилась жизнь Онегина в деревне. Она началась с надежды на обновление, на простоту и покой, а превратилась в очередную главу его великой тоски, только отягощённую двумя тяжёлыми грехами: против любви и против дружбы. Деревня не исцелила его, потому что язва была не в окружающем мире, а в его собственной душе. Она лишь показала эту язву в чистом, увеличенном виде, без городских украшений. Он приехал туда, чтобы спастись от света, а уехал, ещё больше презирая самого себя. Природа, тишина, простые люди — всё это могло бы стать лекарством для иной, чуткой и открытой души. Но душа Онегина, испорченная светом и ранним разочарованием, была похожа на зеркало, покрытое густым слоем пыли: оно уже не могло отражать никакой свет, оно лишь тускло и мутно показывало окружающий мир, окрашивая его в цвета собственной безысходной скуки. Деревня стала не спасением, а гигантским, безмолвным зеркалом, в котором он с ужасом увидел своё истинное лицо.