Сочинение Мое первое впечатление о Базарове в романе «Отцы и дети»

Когда я впервые открыл роман Тургенева «Отцы и дети», я не знал, что меня ждет. Книга начиналась с ожидания приезда Аркадия Кирсанова и его друга. Все были в предвкушении, особенно Николай Петрович, отец Аркадия. И вот наконец они появляются. И с этой самой минуты мое внимание полностью захватил один человек — Евгений Васильевич Базаров.
Он вошел не как гость, а как хозяин жизни. Помню, как Тургенев описывает его внешность: высокий рост, длинное и худое лицо, широкий лоб, большие зеленоватые глаза, свисающие бакенбарды песочного цвета. Но больше всего запомнились его обнаженные красные руки. Они казались такими сильными и грубыми, не похожими на руки дворянина. Он был одет в какой-то балахон, и эта небрежность в одежде сразу выделяла его на фоне изящного Павла Петровича. Базаров не старался понравиться. Он даже не сразу подал руку Николаю Петровичу, выждав момент. Это было мое первое удивление — такая прямая, почти дерзкая манера поведения.
Но настоящий шок я испытал от его речей. Уже в первый вечер за ужином он обронил фразу, которая прозвучала как вызов всему укладу жизни в Марьино. Когда зашел разговор о природе, Базаров равнодушно сказал: «Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник». Для меня, любившего долгие прогулки в лесу и восхищавшегося закатами, эти слова прозвучали кощунственно. Как можно так говорить о лесах, полях, небе? Для меня природа всегда была чем-то святым, местом, где душа отдыхает. А для него — всего лишь материал, который нужно изучать и использовать. Это было странно и неприятно.
Потом начались его споры с Павлом Петровичем. И здесь Базаров раскрылся для меня полностью. Он отрицал все, что было дорого старшему Кирсанову: искусство, поэзию, любовь, принципы, авторитеты. «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», — заявлял он. Я, честно говоря, люблю и химию, и поэзию Пушкина, и для меня они не враги, а просто разные части мира. А Базаров все делил на полезное и бесполезное. Все, что не приносило практической пользы, он отметал с презрительной усмешкой. Его любимое слово было «романтизм», которое он произносил с такой насмешкой, будто это болезнь. Сначала я даже восхитился его уверенностью. Как смело он ломает старые представления! Как четко и логично все объясняет! Он казался титаном, исполином мысли, который один против всех отстаивает правду науки и прогресса.
Но постепенно это восхищение стало смешиваться с недоумением и даже страхом. Я смотрел на его отношение к родителям. Его приезд к ним — это отдельная история, которая тронула меня до глубины души. Василий Иванович и Арина Власьевна так ждали своего Енюшеньку, так трепетали перед ним! А он? Он был с ними сух, немногословен, нетерпелив. Он явно любил их, это чувствовалось, но стыдился этой любви, считал ее слабостью. Он сократил свой визит, не зная, куда деваться от их заботы. Мне стало жалко этих стариков. Их сын, такой умный и сильный, не мог просто обнять их, поговорить по душам. Он как будто заковал себя в броню из своих же принципов, и эта броня мешала ему быть просто человеком.
И тогда я начал замечать противоречия в самом Базарове. Он отрицал красоту, но с интересом рассматривал портреты красивых женщин у Одинцовой. Он презирал искусство, но помогал отцу лечить мужиков, а это, по-моему, тоже искусство — искусство врачевания и сострадания. Он смеялся над любовью, называя ее «белибердой», но сам же и пал ее жертвой. История его чувств к Анне Сергеевне Одинцовой перевернула все мое представление о нем.
Увидев его влюбленным, я вдруг понял, что он не железный. Его цинизм и насмешки — это щит, за которым прячется живая, страдающая душа. Когда он признавался Одинцовой, его лицо исказила «какая-то дерзкая и в то же время беспомощная страсть». Эта фраза Тургенева меня потрясла. Дерзкий, все отрицающий Базаров — и вдруг беспомощный! Он боролся с этим чувством, как с болезнью, стыдился его, но был бессилен. В этот момент он стал мне ближе и понятнее. Я увидел в нем не просто «нигилиста», а человека, который так же, как и все, может страдать, сомневаться, чувствовать боль.
Мое первое впечатление о Базарове оказалось очень сложным и меняющимся. Сначала он показался мне грубым и неприятным разрушителем. Потом — сильным и умным бойцом за новую правду. А под конец — трагической и одинокой фигурой. Он хотел прожить жизнь по своим строгим правилам, выбросив все «лишние» чувства, но жизнь оказалась сильнее его теорий.
Особенно ярко это проявилось в его знаменитом разговоре с Аркадием на сеновале. Базаров сказал: «Когда я встречу человека, который не спасовал бы передо мною, тогда я изменю свое мнение о самом себе». Он искал равного, того, кто мог бы его понять и принять вызов. Но вокруг были либо восторженные ученики вроде Аркадия, либо яростные противники вроде Павла Петровича, либо люди, которых он сам отталкивал своей резкостью. Он был обречен на одиночество.
Теперь, закрыв книгу, я думаю о нем с грустью. Да, он часто был не прав. Да, его отрицание заходило слишком далеко. Он ошибался, думая, что можно построить жизнь на одном только разуме, вычеркнув искусство, поэзию и красоту. Но в его стремлении к правде, в его желании не принимать ничего на веру, а все проверять, была своя суровая честность. Он не притворялся, не играл в светские игры. Он был тем, кем был.
Мое первое впечатление о Базарове можно сравнить с впечатлением от грозы. Сначала ты видишь темную, грозную тучу, которая надвигается и пугает своей силой. Потом начинается ливень с громом и молниями — это его споры, резкие суждения, которые потрясают все вокруг. А когда гроза проходит, остается чистое небо, чувство опустошения и понимание, что эта стихия была величественной и настоящей. Так и Базаров — он ворвался в тихий мир усадеб и салонов как гроза, перевернул все вверх дном и заставил думать, спорить, сомневаться.
Я не могу сказать, что полюбил Базарова. Но я его уважаю. Он — человек дела, человек науки, который верил в прогресс. Он лечил крестьян, изучал природу, трудился. В его отрицании была и жажда очистить место для чего-то нового, лучшего. Он стал жертвой своего времени, того разлома между старым и новым, который Тургенев так гениально показал.
Первое впечатление — это только начало. Пройдя вместе с Базаровым весь его короткий и яркий путь, я увидел не просто «нового человека», а живую, мятущуюся, страдающую личность. Он навсегда останется в моей памяти как образ огромной силы и такой же огромной внутренней драмы. И самый главный урок, который я вынес из знакомства с ним, — это то, что жизнь нельзя загнать в рамки одной теории, даже самой правильной. В человеческой душе всегда найдется место для чего-то необъяснимого, что сильнее любых принципов. А Базаров, к сожалению или к счастью, понял это слишком поздно.