Сочинение Сатира Кантемира и «Телемахида» Тредиаковского

В истории русской литературы есть имена, которые, кажется, скрыты от нас толстым слоем времени, как старинные фрески под побелкой. Мы проходим их в школе, запоминаем даты и названия, но редко задумываемся о том, какими живыми, страстными и даже смешными были эти люди и их творения. Два таких имени — Антиох Кантемир и Василий Тредиаковский. Один — язвительный сатирик, высмеивавший пороки своего века. Другой — упрямый учёный, пытавшийся втиснуть русский язык в строгие рамки античного стиха. Их произведения, сатиры Кантемира и «Телемахида» Тредиаковского, — это не просто строчки в учебнике. Это целые миры, в которых отразилась эпоха, полная противоречий, поисков и надежд.
Антиох Кантемир, сын молдавского господаря и русской княжны, был человеком удивительно современным для своего времени. Он получил блестящее образование, знал несколько языков, служил дипломатом в Лондоне и Париже, общался с великими мыслителями Европы. Но главным его оружием стало перо. В своих девяти сатирах он, как хирург, вскрывал язвы русского общества первой половины XVIII века. Его герои — не абстрактные злодеи, а узнаваемые типы, которые, увы, не исчезли и сегодня.
Вот, например, в сатире «На хулящих учение» он рисует портрет невежды, который считает науку пустой забавой. «Ученый не скудеет, — говорит этот персонаж, — а я, не зная букв, на тройке разъезжаю». Он гордится своим невежеством, считает, что главное в жизни — это богатство и чин, а не ум. Кантемир высмеивает такого человека, показывает его глупость и ограниченность. Но делает это не зло, а с грустной улыбкой. Он будто говорит: смотрите, как жалок тот, кто закрывает глаза на свет знания.
Другой вечный тип — ханжа и лицемер. В сатире «На зависть и гордость дворян злонравных» мы видим человека, который на людях носит маску благочестия, а в душе полон злобы и зависти к чужим успехам. Он судит всех вокруг, но не видит собственных недостатков. Кантемир пишет о таких людях с едкой иронией, показывая, что под красивыми одеждами и громкими речами часто скрывается пустота и подлость.
Что особенно важно, Кантемир писал свои сатиры живым, разговорным языком. Он не боялся использовать просторечия, народные выражения, чтобы его герои выглядели правдиво. Его стих — это вольный, гибкий ямб, который хорошо передаёт интонации живой речи, будто мы слышим, как кто-то рассказывает нам занятную и поучительную историю. Читая Кантемира, мы не чувствуем расстояния в три столетия. Его персонажи оживают, и мы узнаём в них знакомые черты: и сегодня есть те, кто презирает учение, кто лицемерит и завидует. В этом и есть сила настоящей сатиры — она бессмертна, потому что борется с вечными человеческими пороками.
Совершенно иной мир перед нами открывается, когда мы берём в руки «Тилемахиду» Василия Тредиаковского. Это огромная, на пятнадцать тысяч строк, поэма, перевод французского романа Фенелона о приключениях сына Одиссея, Телемаха. Но дело не в сюжете, а в той титанической, почти безумной задаче, которую поставил перед собой автор. Тредиаковский, первый русский профессор и филолог, решил создать русский героический эпос по всем правилам древнегреческой поэзии.
Он избрал для этого гекзаметр — торжественный, медлительный размер, которым писали Гомер и Вергилий. В русском языке до него так не писали. И вот на страницах «Тилемахиды» зазвучали непривычные, громоздкие строки: «Уж пали трои́дски сте́ны, и в пе́пле гра́д свяще́нный…». Читать это было трудно. Современники смеялись. Сам Сумароков, литературный противник Тредиаковского, язвительно спрашивал, почему это «богиня» у него превращается в «богиню́», растягивая слово, как резину.
Долгое время «Тилемахида» считалась образцом неудачного, смешного стихосложения. Её строки стали символом безвкусицы и надуманности. Но так ли это на самом деле? Если вчитаться, забыв о насмешках, можно увидеть в этой поэме нечто большее. Это был грандиозный эксперимент. Тредиаковский, как первопроходец, пытался проверить границы возможностей русского языка. Он хотел привить ему величие и музыкальность античной поэзии. Да, эксперимент вышел тяжеловесным, часто неудобочитаемым. Но без таких попыток не было бы потом ни державинской мощи, ни пушкинской гармонии. Тредиаковский, как неудачливый инженер, построил мост, который сразу рухнул. Но он доказал, что реку можно перейти, и показал, где не надо ставить опоры. Его труд, осмеянный современниками, стал важным уроком для будущих гениев.
Казалось бы, что общего между лёгкими, острыми сатирами Кантемира и тяжёлой, как мраморная глыба, «Тилемахидой»? Они кажутся полными противоположностями. Но на самом деле их объединяет главное — это были первые, робкие, но смелые шаги новой русской литературы. Оба писателя служили одной цели: сделать литературу не просто развлечением, а серьёзным делом, способным воспитывать, учить и выражать сложные идеи.
Кантемир через смех и сатиру боролся с невежеством и подлостью, воспитывая в читателе нравственное чувство. Тредиаковский через неуклюжий, но грандиозный эксперимент пытался поднять русский стих на уровень высокой европейской и античной поэзии, дать ему новые формы. Один шёл от жизни, от наблюдений за людьми. Другой — от теории, от книжной учёности. Оба пути были необходимы.
Их судьбы тоже по-своему трагичны и по-своему велики. Сатиры Кантемира при его жизни не были напечатаны — они ходили в списках, как запрещённая литература. «Тилемахида» Тредиаковского была издана, но стала предметом насмешек. Оба они не дождались при жизни настоящей славы. Но они были первопроходцами, которые шли вперёд, не оглядываясь на непонимание. Они пахали целину, на которой потом взошли пышные цветы литературы екатерининской эпохи, а затем — золотой век русской поэзии.
Сегодня, оглядываясь назад, мы понимаем, как важны были эти первые попытки. Читая Кантемира, мы учимся видеть смешное и печальное в человеческой природе, учимся не мириться с глупостью и лицемерием. А разбирая витиеватые строки «Тилемахиды», мы можем почувствовать, с каким трепетом и упорством создавался фундамент нашего литературного языка. Это была трудная, часто неблагодарная работа.
Поэтому, когда нам кажется скучным и далёким XVIII век, стоит вспомнить этих двух людей. Антиоха Кантемира — остроумного, одинокого дипломата, чьи строки бичевали пороки с такой точностью, что и сейчас щиплет. И Василия Тредиаковского — упрямого учёного, который, несмотря на все насмешки, верил, что русский язык может звучать, как греческий гекзаметр, и посвятил этой вере всю жизнь. Их произведения — не музейные экспонаты. Это живые свидетельства того, как рождалась наша литература: в спорах, в экспериментах, в смехе и в высоких стремлениях. И первый смех, и первая неудача были частью этого великого пути.