Сочинение Последние годы жизни А.П. Чехова

Конец века. Туманное утро в Крыму. Мужчина в пенсне сидит у большого окна и смотрит, как медленно проступают из сырой дымки очертания гор. Он давно не может выносить шум, суету, даже громкие голоса. Его мир сузился до размеров этой комнаты с видом на Аутку и ялтинского сада, который он так любовно выращивал. Ему всего сорок, но он чувствует себя стариком. Он — Антон Павлович Чехов, и последние годы его жизни подходят к концу.
Это был странный, противоречивый период. С одной стороны — медленное, неумолимое угасание. Туберкулез, который он называл «катаром кишок», чтобы не пугать близких, давно перестал быть просто болезнью. Он стал постоянным спутником, хозяином его распорядка. Ялта была выбрана не для жизни, а для выживания. Мягкий климат Крыма должен был облегчить дыхание, но Чехов тосковал по Москве, по её оживлённым улицам, по беседам с друзьями-актёрами, по шуму первых трамваев. Здесь же — одиночество. Он шутил горько, что построил «дачку-шляпку», в которой ему было тесно и скучно. «Ялта — это теплая Сибирь», — писал он. В этих словах была вся гамма его чувств: и признание необходимости этого изгнания, и мучительная тоска по настоящей, полноценной жизни.
Но именно в этой «теплой Сибири», на краю жизни, произошло невероятное. Казалось бы, силы покидали его. Он много лежал, кашлял, худел. Однако его творческий дух, напротив, достиг невиданной высоты и мощи. Из ялтинского кабинета вышли пьесы, навсегда изменившие мировую драматургию. «Три сестры» и «Вишнёвый сад» были написаны здесь, под аккомпанемент хрипов в груди. Как это возможно? Как человек, почти лишённый будущего, мог создавать произведения, полные щемящей тоски по будущему, надежды и веры в него? Его герои говорят: «Через двести-триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, удивительной». Эти слова говорил человек, который прекрасно знал, что не увидит и следующей весны.
Парадокс Чехова последних лет — в этом соединении физической слабости и гигантской внутренней силы. Он не просто писал. Он жил с невероятной интенсивностью. В его ялтинском доме на Поликуровском холме кипела работа. Он не только сочинял, но и беспрестанно помогал другим: организовывал сбор средств для туберкулёзных больных, хлопотал о постройке санатория в Гурзуфе, помогал деньгами и советами десяткам людей. Он стал центром притяжения для всей русской интеллигенции. К нему в гости ехали, как к духовному маяку, Горький, Бунин, Рахманинов, Шаляпин, весь Художественный театр во главе со Станиславским и Немировичем-Данченко. Его маленькая дача превращалась в культурную столицу России. Он, больной, согревал своим вниманием и мудростью здоровых.
Особое место в этот период заняла любовь. Ольга Леонардовна Книппер, блистательная актриса Московского Художественного театра, стала его женой. Их брак был ещё одним чеховским парадоксом — браком на расстоянии. Он — прикованный к Ялте, она — в разъездах с театром по России и Европе. Они мучительно скучали друг без друга, их переписка — это целый роман о любви, разлуке, творчестве и повседневных заботах. Он ревновал её к успеху, к сцене, но понимал, что отрывать её от театра — значит погубить в ней самое главное. Она же была его связью с миром, его ушами и глазами в Москве, его ангелом-хранителем в болезни. Их отношения — это история небывалой нежности и мужественного принятия судьбы. Он знал, что обрекает её на тяжёлую долю вдовы, но их любовь оказалась сильнее даже этой горькой мысли.
И конечно, театр. «Вишнёвый сад» стал его лебединой песней. Он писал его, уже с трудом держа перо. Премьера состоялась в день его рождения, 17 января 1904 года. Театр устроил ему овацию, но сам автор, уже очень плохой, не мог присутствовать на первом показе. Со сцены звучали его слова о красоте, которую бездумно рушат, о прошлом, которое уходит, о будущем, которое где-то там, за горизонтом. Станиславский поставил пьесу как тяжёлую драму, Чехов же настаивал, что написал веселую комедию, «почти фарс». Может быть, в этом был его последний и самый тонкий взгляд на жизнь: даже в самой грустной потере есть что-то нелепое и смешное, а слёзы и смех всегда идут рука об руку.
Весной 1904 года состояние Чехова резко ухудшилось. Врачи настаивали на поездке на курорт в Германию, в Баденвайлер. Это было путешествие в один конец, и все, включая его самого, это понимали. Дорога была мучительной. По воспоминаниям Ольги Книппер, он сохранял поразительное спокойствие и даже любовался пейзажами за окном. В Баденвайлере, в маленьком отеле, наступило краткое облегчение. Он шутил, писал письма, строил планы на будущее, в которое уже не верил.
И вот наступила ночь на 2 июля (15 июля по новому стилю). У него резко стало тяжело дышать. Приехавший врач, по немецкой традиции, прописал шампанское. Чехов взял бокал, улыбнулся жене, сказал по-немецки: «Ich sterbe...» («Я умираю...»), отпил до дна, тихо лёг на левый бок и замолк навсегда. Его уход был таким же чеховским — внешне простым, будничным, без пафоса и надрыва, но внутренне исполненным огромного достоинства и трагической красоты. Как будто он написал последнюю точку в своей жизни так же точно и лаконично, как ставил точки в своих рассказах.
Тело писателя везли в Москву в вагоне с надписью «Для устриц». В этой чудовищной, нелепой детали был какой-то страшный, чеховский смысл — напоминание о том абсурде жизни, который он так часто описывал. Похороны были, наоборот, многолюдными и торжественными. Его хоронили как национального героя, хотя он всегда сторонился громких слов и званий.
Что же такое последние годы Чехова? Это не просто медленное умирание от болезни. Это великий урок того, как можно жить, когда жить почти невозможно. Это история о том, что творчество и служение людям могут быть сильнее смерти. В Ялте, отрезанный от мира, он стал нужнее миру, чем когда-либо. Его физическое сердце слабело, но духовное сердце — его произведения — только начинало свой вечный путь.
Он ушёл на пороге нового, страшного XX века, который он, кажется, смутно предчувствовал. Но он оставил после себя не просто книги и пьесы. Он оставил завет: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Сам он, особенно в свои последние годы, стал воплощением этого завета. Прекрасная душа в больном, слабеющем теле. Он сажал в своём саду розы и деревца, которые будут цвести долго после его смерти. Так и его мысли, его вера в будущее, его тихая, непоказная доброта продолжают цвести в душах каждого, кто открывает его томик. Последние годы Чехова — это не эпилог, а, возможно, самая сильная и светлая глава его жизни, глава о том, как встретить закат, не погасив внутри рассвет.