Сочинение Герои «Мертвых душ» о Чичикове

Иногда, читая книгу, мы так увлекаемся сюжетом, что не замечаем главного: а кто, собственно, рассказывает нам эту историю? Кто ведет нас по пыльным дорогам губернского города NN, знакомит с помещиками, шепчет на ухо их тайные мысли? В «Мертвых душах» таким проводником является сам автор, Николай Васильевич Гоголь. Но он не просто рассказчик — он полноправный герой, чей голос звучит на каждой странице, то насмешливый, то печальный, то полный безграничной любви к своей странной и удивительной родине. И через его взгляд, его отношение мы и понимаем, кто же такой Павел Иванович Чичиков.
С первых же строк мы чувствуем присутствие автора. Он не скрывается, а, наоборот, выходит на авансцену, чтобы представить нам своего «героя». «В ворота гостиницы губернского города NN въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка…» — и вот уже автор начинает рассуждать о джентльменах «средней руки», о их привычках и разговорах. Он смотрит на Чичикова как бы со стороны, с легкой иронией, но уже здесь чувствуется не простое любопытство. Автор будто берет нас за руку и говорит: «Пойдем, я покажу тебе одного очень интересного господина. Посмотрим на него вместе».
И мы смотрим. И видим, как Чичиков, «не красавец, но и не дурной наружности», обхаживает чиновников, втирается в доверие, льстит и изворачивается. Автор не осуждает его громко. Он просто, как искусный художник, выписывает каждую деталь: как Чичиков, войдя в гостиную, «очень ловко умел польстить каждому», как он говорил «ни громко, ни тихо, а совершенно так, как следует». В этих словах — и восхищение мастерством своего персонажа, и горькая усмешка. Смотри, мол, до какой виртуозности может дойти человек в своем желании угодить, приспособиться, выгадать.
Но автор у Гоголя — не холодный наблюдатель. Его отношение к Чичикову постоянно меняется, как меняется свет в течение дня. Вот он смеется над ним, описывая, как тот перед зеркалом строил «приятные» выражения лица: то значительность, то почтительность, то просто приятную улыбку. Кажется, вот-вот раздастся громкий хохот. Но смех этот не злой. Он скорее похож на тот, каким смеются над проделками ловкого, но наивного ребенка. Автор видит в Чичикове не монстра, а порождение самой среды, системы, где «кнутом не выколотишь того, что вбито в натуру».
Особенно ярко авторское отношение проявляется в тех местах, где повествование вдруг прерывается, и голос рассказчика звучит особенно проникновенно. Вспомним знаменитое лирическое отступление о птице-тройке в конце первого тома. Оно начинается как раз с размышлений о Чичикове. «И какой же русский не любит быстрой езды?..» — восклицает автор. И в этом восклицании — вся безмерность русской души, ее тоска по просторам, по полету. А где же здесь Чичиков? Он сидит в этой самой тройке, он, собиратель мертвых душ, подлец и плут. Но автор вдруг соединяет этот мелкий, суетный образ с символическим образом всей Руси, несущейся в неизвестность. Это поразительно! Значит, он видит в своем герое что-то большее, чем просто мошенника. Видит частицу той самой загадочной русской натуры, которая способна на низость, но в которой таится и искра чего-то великого, нераскрытого.
Иногда автор словно пытается оправдать Чичикова, найти корни его поступков. Он подробно, с болью и сочувствием, рассказывает нам детство Павлуши: безрадостное, без любви, с единственным отцовским наказом «беречь копейку». И мы понимаем, что Чичиков — не прирожденный злодей. Он — результат. Результат того, как система, холодный расчет и идея обогащения любой ценой могут исказить человеческую душу. Автор не говорит этого прямо, но мы чувствуем его жалость к тому маленькому мальчику, из которого вырос этот расчетливый делец. «Плакать ему было запрещено», — замечает Гоголь, и в этой короткой фразе — целая трагедия задавленного человеческого чувства.
Но есть и другая сторона. Автор постоянно подчеркивает заурядность, серость Чичикова. Он «господин средней руки», он как все, он не выделяется. В этом — страшная правда. Чичиков страшен не потому, что он уникальный злодей, а потому, что он — один из многих. Таких, как он, «не один, да и не два». Он — зеркало, в котором отражается целый мир пошлости, корысти и духовной спячки. И автор, показывая нам это зеркало, заставляет задуматься: а нет ли и во мне чего-то от Чичикова? Нет ли этой привычки к мелкому приспособленчеству, этого желания выгадать?
В сценах с помещиками автор как бы отдает Чичикову бразды правления и наблюдает за ним в работе. И здесь его отношение — это отношение мастера, который выпустил на сцену своего самого ловкого актера. Чичиков у Манилова, у Собакевича, у Плюшкина — это виртуоз, меняющий маски. С Маниловым он сладок и мечтателен, с Коробочкой — настойчив и даже грубоват, с Ноздревым — браво и запанибрата, с Собакевичем — деловит и прям, как кулак. Автор смотрит на эту игру с нескрываемым интересом. Он даже любуется, как его герой не теряется, находит подход к каждому. Но за этим любованием скрывается ужас: ведь эта гибкость, этот талант — все они направлены на пустоту, на торговлю призраками, на обман.
Самое сложное и противоречивое отношение автора к Чичикову раскрывается в финале первого тома. Когда афера раскрыта и город бурлит сплетнями, автор вдруг оставляет своего героя и обращается к нам с вопросом: «А кто же он? Стало быть, подлец?» И сам же отвечает: «Почему же подлец? Зачем же быть так строгу к другим?.. Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди дельные, приятные… а свинью подложит и съест с вами блюдо, да еще и вас же обзовет свиньей». В этих словах — горькая сатира на все общество, которое осуждает не сам порок, а только его неудачное, разоблаченное проявление. Чичиков для автора — не исключение, а правило. И в этом его главная вина и его главная беда.
А потом звучит тот самый пронзительный вопрос, который, наверное, и был главным для Гоголя: «Да стоит ли принимать на себя вину всего? Ведь теперь всякий, как ни будь он сам хорош, все же воскликнет: «Вот, дескать, как низко может пасть человек!» И тут же утешится своей добродетелью». Вот оно! Автор защищает Чичикова не для того, чтобы оправдать мошенничество, а для того, чтобы ударить по самодовольству тех, кто, осуждая его, не видит собственных «мертвых душ». Он как будто говорит: не торопитесь бросать в него камни. Вглядитесь сначала в себя.
И, наконец, знаменитый монолог о Руси-тройке. Образ Чичикова здесь растворяется, но он не исчезает. Он — часть этого безумного, несуразного, великого полета. «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься?» Автор смотрит на свою страну с мукой и восторгом. И Чичиков, этот «приобретатель», сидящий в бричке, — часть этой страны. В нем есть и ее энергия, и ее беспринципность, и ее страшная, нераскрытая сила. Автор не отделяет его от России. Он принимает его как данность, как больную, но родную часть целого.
Таким образом, авторское отношение к Чичикову в поэме «Мертвые души» — это не прямая оценка, а сложная, многогранная симфония чувств. Здесь есть и сатирическая усмешка, и клинически точное наблюдение, и глубокая человеческая жалость, и попытка понять истоки, и, наконец, почти трагическое приятие его как части общей национальной судьбы. Гоголь не судит своего героя с высоты. Он садится рядом с ним в его бричку, смотрит на мир его глазами, а потом поднимает голову и смотрит на небо, на дорогу, на летящие мимо версты. И в этом двойном взгляде — вся правда о Чичикове. Он и мелкий плут, и несчастный, искалеченный человек, и символ целой эпохи духовного оскудения, и, как ни парадоксально, носитель какой-то дикой, необузданной жизненной силы.
Читая «Мертвые души», мы слышим не просто историю о покупке ревизских душ. Мы слышим живой, страдающий, любящий и насмехающийся голос самого автора, который ведет с нами непрерывный диалог. И главный вопрос этого диалога — не «что сделал Чичиков?», а «кто мы?». И, глядя на Чичикова глазами Гоголя, мы невольно начинаем искать ответ не только в книге, но и в самих себе. В этом, наверное, и есть великая сила настоящей литературы.