Сочинение 'Какие страницы 'Мертвых душ' вызвали смех, какие - горечь?'

Бывает, читаешь книгу — и улыбаешься. Бывает, что наворачиваются слезы. А есть такие книги, где смех и грусть идут рука об руку, переплетаются так тесно, что и не поймешь, плакать тебе или смеяться. Именно такую странную смесь чувств я испытал, читая поэму Николая Васильевича Гоголя «Мертвые души». Сам писатель назвал ее поэмой, хотя стихов там нет. Наверное, потому что в ней есть особенная, грустная и смешная поэзия самой жизни. И страницы этой книги то заставляли меня смеяться до слез, то оставляли во рту горький привкус.
Помню, как я начал читать и сразу же попал в мир чиновников и помещиков, где главный герой, Павел Иванович Чичиков, ездит по усадьбам и скупает… мертвые души. Сама эта затея уже казалась мне дикой и смешной. Как можно покупать умерших крестьян? Но чем дальше я погружался в повествование, тем больше понимал: смешное здесь — лишь верхушка айсберга. Под ней скрывается что-то очень темное и печальное.
Первые по-настоящему смешные страницы для меня связаны с Маниловым. Уже одно описание его усадьбы вызывает улыбку. Беседка с надписью «Храм уединенного размышления», запущенный пруд, вечно недостроенная беседка. А сам хозяин! Он такой сладкий, обходительный, с приторными улыбками. Он все время строит воздушные замки, мечтает то о подземном ходе, то о мосте через пруд с лавками для купцов. А в его кабинете уже два года лежит книжка с закладкой на четырнадцатой странице. Его разговор с Чичиковым — это шедевр комического непонимания. Они так долго и вежливо уступают друг другу право пройти в дверь, что в конце концов проходят боком одновременно. Когда же Чичиков наконец объясняет суть своей просьбы — купить мертвых душ, — лицо Манилова замирает. Он не может осознать эту дичь, но из вежливости соглашается. Здесь смех добрый, почти нежный. Нам жалко этого беспочвенного мечтателя, живущего в мире своих грез, но он кажется скорее нелепым и смешным, чем страшным.
Не меньше смеха вызвала у меня сцена у Коробочки. Настасья Петровна — полная противоположность Манилову. Она тугая на ум, упрямая, боится продешевить. Ее диалог с Чичиковым — это комедия абсурда. Она никак не может понять, зачем ему мертвые души, и все время норовит продать ему еще мед или пеньку. «Может, по хозяйству как-нибудь потребуются…» — говорит она про покойников. Чичиков, обычно такой выдержанный, выходит из себя, называет ее «крепколобой» и в сердцах обещает ей черта. А она только пугается и крестится. В этой сцене смех уже другой — это смех от нелепости и глупости, которая доходит до упрямства. Но и здесь пока нет еще той горечи, которая появится позже.
Ноздрев — это настоящий ураган глупости и хамства. Его появление в книге — как взрыв веселья. Он хвастун, дебошир, картежник и врун. Его кабинет, где вместо книг — сабли и ружья, его обед, во время которого он пережаривает гостей шампанским, его безудержная энергия — все это забавно. Особенно смешна сцена, когда он тащит Чичикова по своему имению и хвастается всем подряд: вот пруд, где водятся такие огромные рыбины, что две не влезут; вот граница моих земель, и все, что видишь, — все мое! А его попытка обыграть Чичикова в шашки, подсунув ему мертвые души в придачу к ставке? Это уже откровенный фарс. Смех над Ноздревым громкий, но в нем уже слышится тревога. Этот человек — разрушитель, ему все мало, он готов затеять драку из-за пустяка. За его весельем нет ничего, одна пустота.
Но вот я добрался до Собакевича. И смех мой начал затихать, превращаясь в неловкость. Михайло Семенович — человек-медведь. Все в его доме такое же неуклюжее, тяжелое, прочное, как и он сам: стулья, стол, бюсты на полках. Он груб, прямолинеен и беспощадно честен в своей оценке окружающих. Он называет прокурора «свиньей», председателя — «дураком». А его торговля с Чичиковым из-за мертвых душ — это настоящий торг на базаре. Он расхваливает своих покойных крестьян, как живых: каретник Михеев был такой мастер, что экипажи только в Москву возил! А Степан Пробка, мужик богатырской силы! Чичиков даже удивляется: «Да помилуйте, они же умерли. Как можно расхваливать то, чего уже нет?» А Собакевич невозмутимо парирует: «Да ведь они и живы-то были не все». Это черный юмор, очень горький. Мы смеемся над цинизмом Собакевича, но за этим смехом уже встает страшная картина: человеческая жизнь здесь низведена до товара, даже после смерти. Горечь здесь начинает перевешивать.
И, наконец, Плюшкин. На этих страницах смех умер совсем. Осталась только леденящая душу горечь и жалость. То, что я увидел, было не просто скупостью. Это была болезнь, превратившая человека в подобие паука в паутине своего хлама. Его имение в запустении, дома с заколоченными окнами, огромные склады с гниющим добром. А сам хозяин? Старик в лохмотьях, которого впору принять за ключницу. Он подозрителен, мелочен, его жизнь свелась к собиранию всякого мусора: он подбирает на дороге старый подошвы, ржавые гвозди, высохшую тряпку. Сцена, когда он ищет для гостя сломанную стулу в груде хлама, одновременно комична и страшна. Когда он говорит о том, как его дочь воровала у него бумажки, а зять проигрывал казенные деньги, голос его дрожит не от горя за детей, а от злости за потерянное имущество. И вот в этом царстве смерти и тлена происходит чудо. Услышав, что Чичиков готов платить налоги за его мертвых крестьян, Плюшкин оживает. Он называет гостя «батюшкой» и «благодетелем», даже пытается угостить его засохшим куличом и ликером с мухами внутри. А после сделки он долго не может решить, дать ли Чичикову бумагу для списка или оторвать кусочек от старого письма. Это уже не смех. Это — ужас. Гоголь показывает нам не просто скрягу, а душу, которая сама себя заживо похоронила в вещах. И самый горький момент — это короткая ремарка автора о том, каким жизнерадостным, бережливым хозяином и любящим отцом был этот человек когда-то. Жизнь, любовь, семья — все было поглощено страшной болезнью души. На этих страницах не до смеха.
Но гоголевская горечь не только в помещиках. Она разлита по всей поэме. Она — в описании города NN, где чиновники только и делают, что играют в карты, сплетничают и берут взятки. Она — в знаменитом лирическом отступлении о птице-тройке, где восторг от бега России куда-то смешивается с тревогой: «Куда же несешься ты? дай ответ. Не дает ответа». Она — в истории капитана Копейкина, инвалида войны, которого чиновники равнодушно отправляют «искать средств к жизни самому». Тут смеха нет и в помине, только гнев и сострадание.
Перелистывая последние страницы, я понял одну важную вещь. Смех Гоголя — это особый смех. Он не просто веселит. Он, как луч света, высвечивает все изъяны, всю нелепость и уродство мира, который описывает автор. Сначала мы смеемся над глупостью Манилова, над жадностью Коробочки, над хвастовством Ноздрева. Но постепенно смех замирает на губах. Потому что за этими смешными чертами мы начинаем видеть что-то очень печальное: пустоту, бессмысленность, омертвение человеческой души. Гоголь смеется не над людьми, а над теми пороками, которые их съедают. И в этом смехе есть любовь и боль за них. Он как бы говорит: «Посмотрите, во что мы превращаемся! Разве это не смешно? И разве это не горько?»
Так что, закрывая книгу, я не мог сказать, что чувствую одно — только смех или только горечь. Я чувствовал и то, и другое. Смех Гоголя, кажется, и создан для того, чтобы через него легче было увидеть горькую правду. И эта правда заставляет задуматься. Не превращаемся ли и мы порой в Маниловых, строящих воздушные замки? Не копим ли, как Плюшкин, ненужные обиды и старые мысли? «Мертвые души» — это книга, которая смешит, чтобы растревожить душу. И в этом ее великая сила.