Сочинение Две России в поэме «Мертвые души»

Когда впервые берешь в руки «Мертвые души» Николая Васильевича Гоголя, кажется, что попал в странный и печальный мир. Он похож на наш, но все в нем будто вывернуто наизнанку. Господин Чичиков разъезжает по бескрайним российским просторам, скупая у помещиков документы на умерших крестьян. Сама эта идея — «мертвые души» — уже говорит о многом. Но если вчитаться внимательнее, то за этим гротеском, за смешными и уродливыми фигурами помещиков, вдруг начинаешь видеть другую Россию. И понимаешь, что в поэме живут как бы две страны: одна — застывшая, мертвая, а другая — живая, поющая где-то вдалеке, за горизонтом повествования.
Первая Россия — это Россия чичиковских поместий. Она словно заснула непробудным сном. Каждая усадьба, куда заезжает ловкий авантюрист, — это отдельный мирок застоя и бессмыслицы. Манилов, который строит воздушные замки и годами читает одну и ту же книгу на четырнадцатой странице. Его жизнь — это сладкая лень, бесцельность, приторная мечтательность, за которой ничего нет. Коробочка, запертая в своем маленьком мирке, где главное — продать мед или пеньку подороже, а о чем-то большем она и не помышляет. Ноздрев — это буйство без цели, энергия, растраченная на скандалы, обман и пустую суету. Собакевич, похожий на медведя, для которого вся жизнь сводится к еде и наживе, а люди — лишь товар, и даже покойники для него «крепкий орешек». Плюшкин же — это страшный итог, полное омертвение души, когда скупость убила в человеке все живое, превратив его в «прореху на человечестве».
Эта Россия мертва, потому что в ней остановилось время. Ничего не меняется, не растет, не развивается. Помещики не думают о будущем, о своих крестьянах, о земле. Они лишь потребляют то, что есть. Их имения — это не живая хозяйственная жизнь, а ее жалкая пародия. Дома полуразрушены, поля заброшены, а крестьяне либо спиваются, либо бегут, либо умирают. Души этих господ тоже давно уснули. В них нет высоких мыслей, нет любви, нет веры, нет стремления к чему-то светлому. Они существуют, как вещи. И самое ужасное, что они даже не замечают своей мертвенности. Им кажется, что так и надо.
Но Гоголь — великий художник. Он не просто показывает эту страшную картину. Он все время дает нам почувствовать, что где-то есть иная Россия. Она не показана прямо, она звучит, как далекая песня, чувствуется в лирических отступлениях автора. Это Россия дорог, бескрайних полей, быстрой тройки. Это Россия народа. Вспомним, как с любовью и болью говорит Гоголь о русском мужике, умелом, смекалистом, который мог бы горы свернуть, но погребен под тяжестью этой мертвой жизни. Мертвые души, которых скупает Чичиков, — это ведь не просто бумажки. За каждым именем в ревизской сказке стоит реальный человек, труженик, мастер. Каретник Михеев, плотник Степан Пробка, сапожник Максим Телятников. Эти люди были творцами, они что-то умели, их руки могли создавать прекрасное. Их физическая смерть стала символом того, как мертвая система губит живые, талантливые силы народа.
И вот тут рождается самый сильный контраст. Одна Россия — паразитическая, живущая за счет труда других, погруженная в сон и разложение. Другая Россия — народная, полная скрытой силы, тоски по воле и простору. Эта живая Россия особенно ярко видна в знаменитом отступлении о птице-тройке. Тут уже не смешно и не страшно, а торжественно и тревожно. Русь, несущаяся вперед в неведомую даль, — это и есть та вторая, живая Россия. Она полна движения, порыва, надежды. Она противопоставлена застывшему миру поместий. Чичиковская бричка, жалко семенящая по ухабам от одного помещика к другому, и могучая, летящая тройка — это два разных образа страны. Один — реальный и печальный, другой — идеальный, мечта о будущем.
Даже в самом главном герое, Павле Ивановиче Чичикове, есть этот раздвоенный дух России. С одной стороны, он порождение этого мертвого мира. Его идея наживы на смерти, его подхалимство, его хитрость — все это выросло из той же почвы. Он сам как бы «мертвая душа», потому что живет не сердцем, а холодным расчетом. Но с другой стороны, в нем есть какая-то странная, извращенная энергия. Он не спит, как Манилов, не копит без цели, как Плюшкин. Он действует, он предприимчив, он готов преодолевать трудности. Это энергия России, но направленная в дурное, бессмысленное русло. Гоголь как будто говорит: посмотрите, какая сила пропадает, как она тратится на вздор, вместо того чтобы строить и созидать!
Поэма заканчивается загадочно. Чичиков уезжает из города, и снова перед нами дорога, бег тройки, ширь русской земли. И снова этот вопрос: куда же несешься ты? Этот вопрос обращен не к Чичикову, а ко всей России. Что победит в ней: мертвый застой или живое движение? Сонная одурь помещичьих гнезд или сокрытая мощь народа?
Читая «Мертвые души», я понял одну важную вещь. Гоголь не просто высмеивал. Он страдал и любил. Он любил свою страну так сильно, что не мог молча смотреть на ее язвы. Он выставил напоказ всю пошлость и мертвенность, чтобы читатель вскрикнул: «Да это же про нас!» и захотел измениться. Он показал две России не для того, чтобы сказать, что все плохо. А для того, чтобы мы увидели: помимо России Маниловых и Плюшкиных, есть другая — Россия бескрайних просторов, богатырского духа и высокой судьбы. И будущее зависит от того, какую из этих двух Россий мы в себе выберем, каким путем пойдем.
Поэтому поэма, несмотря на свою мрачную основу, все-таки полна света и веры. Вера эта — в самом полете гоголевской мысли, в его лирических песнях о Руси. Мертвые души — это не приговор, а страшный диагноз, поставленный с надеждой на выздоровление. И, может быть, живая Россия начнется тогда, когда каждый, подобно автору, заглянет себе в душу и спросит: а не живу ли я, как в маниловской усадьбе, своими пустыми мечтами? Не превращаюсь ли в Плюшкина, копящего ненужное? И найдя в себе эти черты, постарается сбросить с себя оцепенение и сделать шаг вперед, навстречу той самой летящей тройке, которая мчится в будущее.