Сочинение Почему Л.Н. Толстой покинул Ясную Поляну?

Бывают в жизни такие поступки, которые со стороны кажутся необъяснимыми. Как можно уйти из дома, где родился, где выросли твои дети, где каждый уголок пропитан воспоминаниями? Особенно если этот дом — не просто жилище, а целый мир, созданный твоими руками, мир под названием Ясная Поляна. Лев Николаевич Толстой, великий писатель, граф, владелец прекрасного имения, сделал именно это. В холодную октябрьскую ночь 1910 года, в возрасте восьмидесяти двух лет, он тайно покинул свой дом. Чтобы понять этот уход, нужно заглянуть не в биографию, а в душу этого удивительного человека, в ту страшную и честную борьбу, которая бушевала в нем почти всю его жизнь.
Ясная Поляна была для Толстого всем. Здесь он родился, здесь мечтал в детстве о «зеленой палочке», на которой записан секрет всеобщего счастья. Здесь, после бурной молодости, он обрел тихую семейную гавань с Софьей Андреевной. Под сенью этих парков и аллей рождались его величайшие творения: «Война и мир», «Анна Каренина». Он сам пахал здесь землю, шил сапоги, учил крестьянских детей в своей школе. Казалось бы, это идеальная жизнь — гармония физического труда, творчества, семьи и природы. Но именно в этой, казалось бы, достигнутой гармонии и начался для Толстого самый тяжелый внутренний разлад.
Всё изменилось после духовного перелома, который писатель пережил на рубеже 1870-1880-х годов. Он, всемирно известный автор, вдруг увидел всю свою жизнь как ложь. Он понял, что его жизнь помещика, живущего за счет труда крестьян, противоречит тем простым евангельским истинам, в которые он теперь поверил всем сердцем: не противься злу насилием, не суди, не гневайся, живи своим трудом. Его учение, которое потом назовут «толстовством», было очень простым и очень сложным одновременно. Оно требовало от человека полного отказа от собственности, от насилия (в том числе государственного), от излишеств, от лжи церковных обрядов. И вот тут возникла главная трагедия: проповедуя эту жизнь, сам Толстой продолжал жить в барском доме, пользоваться своим состоянием.
Это противоречие стало для него невыносимой мукой. Он называл свою жизнь в Ясной Поляне «барской», «гнусной». Ему казалось, что он, как лицемер, говорит одно, а делает другое. Каждый кусок сахара в его чае, каждый слуга, выполняющий его поручение, каждая копейка авторского гонорара от его же книг — всё это становилось укором его совести. Он хотел раздать свое имущество, отказаться от авторских прав, но здесь столкнулся с яростным сопротивлением своей семьи, прежде всего жены, Софьи Андреевны.
Софья Андреевна была не просто женой. Она была его верной помощницей, переписчицей его гигантских рукописей, хозяйкой большого и сложного дома, матерью его тринадцати детей. Она понимала его идеи умом, но сердцем принимала их с ужасом. Она видела в них угрозу благополучию семьи, будущему детей. Ей казалось безумием отказываться от состояния и славы, которые Толстой заработал своим гением. Их некогда счастливый брак превратился в поле постоянной, изматывающей битвы. Она следила за ним, подозревала, что он тайком составил завещание в пользу народа, устраивала сцены. Для Толстого, мечтавшего о мире и любви, эта домашняя война была адом. Он писал в дневнике, что его «душат» в этом доме.
Но дело было не только в конфликте с женой. Сама атмосфера Ясной Поляны, этого идеального, любимого места, стала для него тюрьмой. Он был здесь не хозяином, а пленником своего положения, своего прошлого, ожиданий мира. К нему тянулись тысячи людей: последователи, просители, любопытные, журналисты. Его дом стал музеем еще при его жизни. А он, старый, уставший человек, жаждал простоты, тишины и свободы. Свободы не для праздности, а для того, чтобы наконец-то жить так, как он проповедовал. Чтобы умереть не графом в барской усадьбе, а простым странником, довольствующимся малым.
Последней каплей, вероятно, стал очередной тяжелый разговор с Софьей Андреевной и то, что он застал ее ночью, роющуюся в его бумагах. Это было нарушением последнего доверия. В ту же ночь, написав прощальное письмо жене, он разбудил своего врача и верного друга Маковицкого, и они вдвоем тайно сели на поезд. Куда? Он и сам точно не знал. Сначала думал поехать к сестре в монастырь, потом — на юг, к простым людям, может быть, даже в Болгарию. Важно было не место, а сам факт ухода. Факт разрыва с прошлой жизнью.
Это был не побег от семьи, как иногда думают. Это был побег к себе, к своей совести. В восемьдесят два года, больной, слабый, он нашел в себе силы совершить этот отчаянный поступок — начать жизнь с чистого листа. Он уезжал не из ненависти к Ясной Поляне, а из любви к той истине, которую он для себя открыл. Он пытался догнать своими поступками свои же слова. В этом — величайшее мужество и трагедия Толстого.
Его путь оказался коротким и страшным. Он простудился в дороге и сошел с поезда на маленькой станции Астапово. Там, в доме начальника станции, в простой комнате, окруженный толпой журналистов и в отчаянных попытках семьи попасть к нему, он провел свои последние дни. Умирал он не в барских покоях, а среди чужих людей, но, возможно, именно так, как хотел — вне условностей своего прежнего мира. Даже на смертном одре он думал о других, шепча: «Бегите, крестьяне идут…» А в Ясную Поляну так и не вернулся.
Так почему же он ушел? Он ушел, потому что не мог больше выносить раздвоения между словом и делом. Он ушел, потому что его идеал христианской жизни был несовместим с комфортом графской усадьбы. Он ушел, потому что жаждал не славы и почета, а внутреннего мира и правды. Он ушел, чтобы в последний попытке стать свободным — свободным от собственности, от условностей, от самого себя как общественного символа.
Уход Толстого из Ясной Поляны — это не история о старике, сбежавшем от семьи. Это драма гигантской человеческой души, которая требовала от своего хозяина абсолютной честности. Это история о том, как трудно, почти невозможно, жить в полном согласии со своей совестью. Ясная Поляна осталась его любимым местом на земле, но он пожертвовал даже ею ради той «зеленой палочки», секрета всеобщего счастья, которую искал всю жизнь. Его последнее путешествие стало самой горькой и самой искренней главой его биографии — главой, написанной не чернилами, а всей его жизнью и этой пронзительной, леденящей октябрьской ночью ухода.