Сочинение Что было бы с Печориным, если бы он не погиб

Если бы Печорин не умер на той дороге из Персии, куда отправился, то его жизнь, наверное, стала похожа на долгий, утомительный и очень странный сон. Он бы продолжал бродить по земле, как человек, который заблудился в собственном сердце и не может найти выход. Да, он был молод, силён, умён, но внутри у него была такая пустота, что её нельзя было заполнить никакими приключениями. Возможно, он бы ещё несколько лет служил на Кавказе, участвовал в экспедициях, получал новые награды. Но всё это было для него лишь игрой, способом убить время. Успехи на службе не радовали его, как не радовали и поражения. Он видел в этом лишь череду событий, одну из многих возможных дорог, которую выбрал почти случайно.
После Кавказа он мог вернуться в Петербург или Москву. Столичное общество, которое он так презирал, приняло бы его снова. Он был героем, за его плечами были опасные походы, за его спиной – истории, которые можно рассказывать в светских гостиных. Печорин стал бы ещё более холодным и отточенным наблюдателем. Он бы смотрел на балы, на сплетни, на попытки людей казаться значительными, и в его душе росла бы не просто насмешка, а настоящая, глубокая жалость к этим людям. И к себе самому. Ведь он понимал, что он – один из них, просто более честный в своей бесполезности. Возможно, он бы снова встретил Веру. И если бы она была свободна, их история могла начаться снова, но закончилась бы точно так же: бегством, страданием и новой потерей. Он не мог дать ей счастья, потому что не знал, что это такое.
Со временем он мог устать от России. Тогда он уехал бы дальше: в Европу, в Италию, в Париж. Он бродил бы по старым городам, смотрел на картины в музеях, слушал новую музыку, пытаясь найти в культуре ответы на свои вопросы. Но великие произведения искусства только усилили бы его чувство собственной малости. Он видел бы, как люди прошлого создавали что-то вечное, а он сам не создал ничего, кроме боли вокруг себя. Он стал бы типичным русским путешественником за границей: богатым, образованным, но внутренне опустошённым. Возможно, он попробовал бы писать – записки, наблюдения, даже стихи. Но он бы бросил это, как бросил всё остальное, потому что не видел смысла делиться своей безнадёжностью с миром.
Ещё один путь для него – это путь полного отчаяния и попытки забыться. Он мог опуститься, начать играть по-крупному, пить больше, чем обычно, ввязываться в самые рискованные авантюры, чтобы хоть как-то почувствовать границу жизни и смерти. Но даже опасность потеряла для него вкус. Он уже не был тем молодым офицером, который играл с судьбой ради проверки себя. Он стал бы делать это механически, как последнее средство разбудить в себе хоть что-то. Это могло привести к настоящей катастрофе: к потере состояния, здоровья, положения. Но даже разорённый и больной, Печорин сохранил бы свою гордость и холодный ум. Он бы наблюдал своё падение как последний, самый печальный эксперимент.
А могло быть иначе? Могла ли в его жизни появиться точка, которая перевернула всё? Возможно. Если бы он встретил человека, столь же сильного и сложного, как он сам, но не разрушенного, а созидающего. Или если бы он оказался в ситуации, где его холодный анализ и решимость были направлены не на разрушение маленьких человеческих миров, а на что-то большое – на помощь другим, на защиту, на настоящее дело. Но для этого ему нужно было перестать быть центром своего собственного мира. Это было почти невозможно. Его эгоизм был не простым желанием быть первым, это был единственный способ существования, который он знал.
Иногда я думаю, что если бы он прожил долго, он мог бы превратиться в одного из тех старых, молчаливых людей, которых мы иногда видим и не понимаем. Человек с пронзительными глазами, который живёт в уединении, в деревне или на окраине города. Он читает книги, ходит на длинные прогулки и почти ни с кем не говорит. Прошлые поколения могли считать его странным, ненужным. Но в его голове продолжался тот же бесконечный анализ, тот же спор с самим собой. Он бы смотрел на молодость, на любовь, на страсти новых людей и видел в них лишь повторение старых, уже знакомых ему ошибок. Его мудрость была бесполезной, потому что она не могла сделать никого счастливым, даже его самого.
Самое страшное в такой возможной жизни Печорина – это не внешние беды, а внутренняя неизменность. Он был заложником своего характера, своего «проклятого» анализа, который разлагал каждое чувство, каждое начинание. Если бы он не умер молодым, он умер бы старым внутри ещё в тридцать лет. Его душа уже была изношена постоянной борьбой с самой собой. Долгая жизнь лишь растянула эту пытку на большее количество дней. Он стал бы вечным скитальцем не по земле, а по собственной опустошённой душе, где каждый уголок был изучен и отвергнут.
Но есть в этом и какая-то надежда. В конце такой долгой дороги он мог, совсем уже старый и уставший, найти странное, тихое успокоение. Не счастье, не любовь, а просто покой. Он мог понять, что смысл не в постоянном поиске великой цели, а в том, чтобы принимать жизнь как она есть, со всей её мелкой красотой и грустью. Он мог бы начать ценить простые вещи: утренний свет в окне, вкус чая, беседу с случайным попутчиком, который ничего не знает о его прошлом. Это было бы не победа над его натурой, а мирное, усталое перемирие с ней. Он бы наконец остановился.
Возможно, именно смерть на дороге из Персии была для него самым правильным концом. Она остановила этот бесконечный эксперимент над собой и над другими. Она оставила его в памяти читателей как молодого, трагического, неразгаданного человека, а не как старого, уставшего скептика. Его образ остался острым и болезненным, как вопрос, который мы должны задавать себе. Если бы он прожил долго, этот вопрос мог бы потерять свою силу, раствориться в обыденности долгой жизни. Его ранняя смерть сделала его символом, а долгая жизнь могла превратить его просто в одного из многих несчастных, которые не смогли найти себя.
В итоге, если бы Печорин не погиб, он продолжал бы быть Печориным. И в этом – главная трагедия. Он не мог измениться, потому что его сила была и его слабостью. Он слишком хорошо видел мир и себя, чтобы быть в него вовлеченным. Его жизнь без смерти была просто более длинной версией той же истории: встреча, разочарование, отъезд, поиск нового разочарования. Он бродил бы по миру, как вечный гость, который нигде не может остаться, потому что нигде не чувствует себя дома. И самое печальное, что дом для него не существовал вовсе, потому что он сам разрушил его в своей душе ещё в самой молодости.