Кто бы мог занять место городничего в городе N в комедии «Ревизор»

Иногда, закрывая последнюю страницу «Ревизора», я задумываюсь: а что было бы дальше? Уехал Хлестаков, упал в обморок городничий, а на сцене застыла немая сцена. Но жизнь-то в городе N не остановилась. Кто-то должен был поднять Антона Антоновича Сквозник-Дмухановского, отряхнуть с него пыль унижения и занять его опустевшее кресло. Кто же это мог быть? Вопрос кажется простым, но, если вглядеться в лица, замершие в ужасе на той самой сцене, ответов найдется несколько. И каждый из них по-своему раскрывает суть этого уездного болота.
Первым кандидатом, само собой, напрашивается судья Ляпкин-Тяпкин. Человек с весом, с авторитетом, «прочитавший пять или шесть книг» и даже вольнодумствующий насчет взяток. Он старший по чину после городничего. В его кабинете, правда, гуляют гуси, а заседатель отдает явной водкой, но разве это важно? Ляпкин-Тяпкин — фигура привычная, предсказуемая. Он бы, наверное, попытался навести некую видимость порядка: велел бы убрать гуся из присутственных мест, мог бы даже произнести речь о важности законности. Но в глубине души он убежден, что «все от Бога», и серьезных изменений от него ждать не стоит. Его правление стало бы тихим, спящим продолжением прежнего. Взятки принимались бы чуть осторожнее, бумаги подписывались бы с важным видом, а город продолжил бы дремать, убаюканный его бессвязными рассуждениями. Он не реформатор, он — хранитель застоя. Место городничего для него — не возможность что-то изменить, а законная награда за выслугу лет и умение не высовываться.
Но есть и более активная сила — Земляника, попечитель богоугодных заведений. Этот «тучный человек», но «плут тонкий», уже показал себя мастером доноса и интриги. Пока все застыли в ступоре, он, я уверен, первым пришел в себя и начал лихорадочно соображать, как обратить катастрофу в свою пользу. Он бы немедленно написал новое донесение в Петербург, где представил бы себя единственным трезвомыслящим человеком, пытавшимся образумить легковерного городничего, но безуспешно. Земляника — прагматик и карьерист. Заняв место Сквозник-Дмухановского, он первым делом навел бы внешний, показной лоск. В больнице бы появилась чистая сорочка на больных (хотя бы на тех, кого показывают проверяющим), а капуста перестала бы вонять за версту. Но вся эта мишура служила бы одной цели — его собственному возвышению. Он бы выстроил систему тотального контроля и слежки, где каждый чиновник был бы обязан ему. Управлял бы он не грубо, как прежний городничий, а изощренно, через страх и взаимные обязательства. Город N при нем стал бы не лучше, а просто более лицемерным и затравленным.
А что же Хлопов, смотритель училищ, вечно дрожащий как осиновый лист? Нет, конечно, он не претендент. Но его фигура напоминает о другом возможном сценарии — назначении чиновника со стороны. Представьте: из губернии или самой столицы приезжает новый человек, скажем, какой-нибудь молодой коллежский асессор, полный идеалов и желания служить отечеству. Казалось бы, вот он, луч света в темном царстве! Но город N — это не просто набор плохих людей. Это система, живой организм порока. Молодой идеалист, попав сюда, столкнулся бы с стеной молчаливого саботажа. Ему бы вежливо улыбались, кивали, а дела бы не двигались. Ему бы подсовывали фальшивые отчеты, его распоряжения терялись бы по пути, а местные «тузы» вроде Земляники или Ляпкина-Тяпкина пригласили бы его на обед и незаметно опутали бы паутиной мелких одолжений и компромиссов. Либо он сломался бы и стал таким же, либо, сохранив честность, сгорел бы в бесплодной борьбе и был бы с позором отозван «по собственному желанию». Город N переварит и выплюнет любого чужака, не готового играть по его правилам.
Но есть в комедии один персонаж, который, как мне кажется, мог бы стать самым страшным и эффективным правителем этого города. Это Осип, слуга Хлестакова. Подумайте только: он умен, практичен, обладает житейской хваткой. Он сразу раскусил, что его барин заврался, и извлек из этой ситуации максимум выгоды. Он трезво оценивает людей, понимает, где можно дать на чай, а где нужно самому получить. Осип видел изнанку столичной жизни, знает все уловки и обманы. Если представить, что по какой-то невероятной случайности (а в мире Гоголя случайности и есть правило) власть попадает в его руки, произошло бы удивительное. Он бы не стал бороться с системой взяток — он бы ее упорядочил, ввел твердый тариф, как в хорошей гостинице. Беспорядок на улицах? Нанять бывших солдат и сделать их дворниками, но часть их жалованья бы «оседала». Он бы наладил снабжение, потому что понимает: сытый обыватель меньше бунтует. Его управление было бы циничным, но рациональным. Он, в отличие от мечтательного городничего, не строил бы воздушных замков о генеральском чине, а крепко держал бы в руках реальные рычаги власти и денежные потоки. Город при нем мог бы даже стать чище и сытее, но дух его стал бы абсолютно меркантильным, выветрилась бы последняя, хоть и уродливая, но живая эмоция. Это был бы не город порока, а город эффективного, бездушного рвачества.
Размышляя над всеми этими кандидатурами, я вдруг понимаю, что самый правильный ответ уже дал нам Николай Васильевич Гоголь. Настоящим новым городничим, тем, кто действительно занял это место в умах и сердцах обитателей города N, стал… призрак. Призрак настоящего ревизора. Страх перед ним, ожидание неминуемой кары и есть тот единственный правитель, которого они все теперь признают. Немая сцена — это момент, когда власть грубой силы и наглой лжи рухнула, и на ее место вступила власть Совести, пусть даже явившаяся в образе жандарма. Они замерли не потому, что приехал важный чиновник, а потому, что пришло Возмездие.
Но жизнь, увы, часто берет свое. И скорее всего, через пару дней паника уляжется. Земляника сочинит блестящий отчет, где обвинит во всем покойного (от стыда) городничего и неведомого проходимца. Ляпкин-Тяпкин займет кресло по старшинству. Бобчинский и Добчинский будут с упоением рассказывать, как они первые раскрыли обман. Купцы принесут новому начальнику подношение. И все пойдет по-старому, потому что место городничего — не конкретный стул в конкретной канцелярии. Это символ всей системы, где каждый хочет урвать свое, где внешний вид важнее сути, где ложь — привычная валюта. Пока жив этот дух, место городничего в городе N никогда не будет вакантным. Его всегда займет кто-то из этой же компании — чуть более хитрый, чуть более трусливый или чуть более жадный. Они просто пересядут, как пересаживаются мухи на новый кусок пирога.
Гоголь не зря остановил действие на самой высокой ноте ужаса. Он оставил нам, читателям, возможность пофантазировать и сделать свой вывод. И мой вывод прост: сменить лицо у власти — дело нехитрое. Гораздо труднее сменить ту почву, на которой эта власть вырастает. Пока город N будет довольствоваться своими Ляпкиными-Тяпкиными и мечтать о своих Хлестаковых, история будет повторяться вновь и вновь, как дурной сон. И единственный, кто мог бы по-настоящему его изменить, — это не новый начальник, а пробудившаяся совесть каждого его обитателя. Но, увы, судя по окаменевшим фигурам на сцене, пробуждение это будет еще очень долгим.