Сочинение Развязка трагедии Печорина

Вот уже несколько дней я перечитываю «Героя нашего времени». Книга закрыта, а мысли всё крутятся вокруг одного человека — Григория Александровича Печорина. Чем дальше, тем больше понимаю, что его история — это не просто цепь приключений, а долгая, мучительная трагедия. И развязка её наступает не в последней пуле дуэли, а гораздо позже, тихо и безнадёжно, в его собственной душе и в тех страницах дневника, которые мы читаем последними.
Когда мы впервые встречаем Печорина в повести «Бэла», он предстаёт перед нами со стороны, глазами простодушного Максима Максимыча. Сильный, волевой, загадочный офицер, способный ради каприза, ради желания обладать разрушить целую жизнь. Судьба Бэлы ужасна, но Печорин после её смерти лишь скучно зевает и отворачивается к окну. Кажется, вот он — холодный, почти бесчеловечный эгоист. Но уже здесь, в этой странной скуке, скрывается первая трещина. Он не радуется своей победе, не горюет искренне. Он просто пуст. И эта пустота страшнее любого горя.
Потом мы попадаем внутрь его сознания, читая его дневник. «Княжна Мери» — это как будто живая анатомия его души. Мы видим, как он блестяще и холодно играет людьми, как разбивает сердце Мери, как уничтожает Грушницкого, как отталкивает Веру — единственную женщину, которая его понимала и любила. Он всё анализирует, всё понимает про себя: «Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы». Он знает, что он — «топор в руках судьбы», но продолжает рубить. Зачем? Кажется, он ищет в этих играх, в этих дуэлях чувств ответ на один вопрос: способен ли он ещё на что-то настоящее? Может ли что-то его растрогать, увлечь, зажечь?
И вот здесь, в кульминации его экспериментов, происходит дуэль. Убив Грушницкого, Печорин не чувствует торжества. Он возвращается домой, и его охватывает тяжёлая грусть: «Я долго смотрел в окно… мне стало смешно… когда я вспомнил, что были люди, которые с важностью уверяли, будто человек может, силою воли, сделать из себя что угодно». Он пытался сделать из себя бесчувственного демона, и у него получилось. Но результат не принёс счастья, только ещё более гнетущую скуку и разочарование в самом себе. Это важный этап его трагедии — осознание тупика. Его воля, его ум, его превосходство над другими привели его в пустыню собственной души.
Но настоящая развязка, по-моему, происходит в последней повести — «Фаталист». Здесь уже нет любовных интриг, погонь в горах, блестящих салонных бесед. Есть тихая офицерская застава, разговоры о судьбе и страшный эксперимент со смертью. Печорин, всегда искавший острых ощущений, решает испытать судьбу: он берёт пистолет, который мог быть заряжен, и приставляет к своему виску. Выстрела не происходит. Потом он обезвреживает пьяного казака, который только что зарубил офицера, рискуя жизнью.
Казалось бы, он победил. Он хладнокровен, решителен, он снова доказал своё превосходство над обстоятельствами. Но посмотрите, что он говорит после этого: «После всего этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом?» В его словах нет радости победителя. Есть горькая ирония и усталость. Он прошёл через огонь, воду и медные трубы своих страстей, через любовь и смерть, и что он обнаружил? Что, возможно, всё предопределено. Что его бунт, его поиски, его страдания были всего лишь исполнением какой-то чужой, безличной воли.
И вот мы возвращаемся к началу книги, к предисловию, где издатель сообщает нам, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Не на дуэли, не в бою, не в водовороте страсти — а просто умер по дороге, от болезни. Эта смерть — последний, самый сильный аккорд его трагедии. Она абсолютно негероична, буднична, почти нелепа для такого яркого человека. В этом и есть страшная развязка. Весь его кипучий, неукротимый дух, вся его могучая энергия, потраченная на саморазрушение и разрушение жизней вокруг, угасли в дорожной пыли, никому не нужные и ни к чему не приведшие.
Так в чём же итог? Развязка трагедии Печорина — это полное духовное опустошение и бессмысленная физическая смерть. Он так и не нашёл своего места в мире, не отдал своё сердце ни делу, ни людям, ни вере. Он был слишком умен, чтобы довольствоваться простыми радостями, и слишком горд, чтобы смириться. Он разобрал свою душу на винтики, как разбирают часы, чтобы понять, как она работает, а собрать обратно и заставить биться ровно уже не смог.
Он сам выстроил свою трагедию, шаг за шагом. Сначала — игра с Бэлой, где он убил в себе способность к простому, искреннему чувству. Потом — история с Мери и Грушницким, где он окончательно убедился в своей власти над другими и в страшной цене этой власти: одиночестве. И наконец, «Фаталист» — это приговор, который он выносит сам себе. Если всё предопределено, то и его холодность, и его скука, и его неспособность любить — не его вина, а его крест. Это удобная философия для того, кто устал бороться с самим собой.
Читая его журнал, я иногда ловил себя на мысли, что мне его жалко. Не как героя, а как человека. В нём было столько сил! Он мог бы стать великим путешественником, учёным, защитником слабых. Но вся эта энергия ушла в песок, растратилась на мимолётные увлечения и горькие размышления. Он стал «героем» не своего, а чужого времени — времени разочарования, когда старые идеалы рухнули, а новых ещё не было.
Когда я думаю о Печорине, мне вспоминается картина: одинокий парус в бушующем море. Он силён, он прекрасен в своём бесстрашии, он борется со стихией. Но у него нет гавани. Нет берега, к которому он стремится. И потому его борьба, в конечном счёте, бесцельна. Он будет носиться по волнам, пока не износится или не разобьётся о скалы. Его гибель неизбежна, потому что он отказался от единственного, что может спасти человека в этом море, — от веры в других людей и в смысл своего пути.
Развязка его жизни — это урок. Урок о том, что даже самый блестящий ум и сильная воля ничего не стоят, если за ними нет большой цели, нет любви, нет тепла к миру. Печорин прожил свою жизнь как наблюдатель, как экспериментатор над самим собой и окружающими. И в итоге эксперимента он получил лишь горький осадок и пустоту. Его трагедия — это трагедия нереализованных возможностей, растраченных впустую талантов и замороженного сердца.
Закрывая книгу, я долго сидел у окна. За стеклом шумел дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Мне кажется, если бы Печорин мог плакать, его жизнь сложилась бы иначе. Но он разучился это делать. И в этом — самая горькая развязка его личной трагедии. Он не погиб от пули или кинжала. Он умер гораздо раньше — тогда, когда в его душе погас последний искренний огонёк и остался лишь холодный, аналитический свет разума, освещающий бесплодную пустыню собственного существования.