Сочинение Образ помещиков в поэме Гоголя «Мертвые души»

В галерею помещиков из поэмы Гоголя «Мертвые души» я вошел, как в старый, прокуренный дом, где каждый угол хранит запах затхлости и одиночества. Чичиков, этот неутомимый путешественник по мертвым душам, открывает нам дверь в мир, который, кажется, застыл во времени. Здесь нет движения, нет жизни – только тяжелое, сонное дыхание усадеб, где люди превратились в карикатуры на самих себя. И первым на пороге нас встречает Манилов.
Манилов – это человек-сахар, человек-облако. Его усадьба стоит на возвышении, открытая всем ветрам, как и его душа – пустая, но готовая принимать любые формы. Он слащав до тошноты, его улыбка кажется приклеенной, а разговоры – бесконечным переливанием из пустого в порожнее. Помню, как он с Чичиковым стоял в дверях, уступая друг другу дорогу, и мог бы простоять так целый день. В этом – вся его суть. Он не помещик, а какая-то декорация, фантик, за которым ничего нет. Его хозяйство разваливается, крестьяне пьянствуют, ключница ворует, а он мечтает о том, как построит мост через пруд и будет гулять с прекрасной дамой. Но мост не строится, дама не приходит, и жизнь проходит мимо, оставляя лишь сладкий привкус беспомощности. Манилов страшен не своими пороками, а своим бездействием. Он – воплощение пустоты, прикрытой вежливостью.
После Манилова мы едем к Коробочке. И здесь мир меняется. Если Манилов – это эфир, то Коробочка – тяжелая, липкая земля. Она – помещица-накопительница, скопидомка, у которой все пыжится, набухает от хозяйского добра. Ее комната увешана картинами с птицами, а в ящиках комодов – рубли, упакованные в пестрые мешочки. Она боится продешевить, боится обмана, боится самого продавца мертвых душ. Чичиков сердится на нее, называет «дубинноголовой», но в этой дубинноголовости есть своя трагическая сила. Коробочка живет в своем маленьком мирке, где главное – не упустить выгоду. Она не злая, а просто больная страхом. Ее душа заперта в этом комоде с мешочками. И вот парадокс: она продает умерших крестьян так же, как продала бы пеньку или мед. Для нее нет разницы между живым и мертвым – есть только вещь, есть цена. И это, быть может, страшнее маниловской пустоты.
Но самый громкий, самый живой среди этих спящих людей – Ноздрев. Он бросается в лицо, как пощечина. Он везде, он шумит, врет, скандалит, меняет все на все. У него – страсть к разгулу, к картам, к драке. Его усадьба – запущенная, собачья будка, где он чувствует себя «своим». Ноздрев – это энергия, но энергия разрушения. Он не может сидеть на месте, никого не обманув, ничего не разбив. В нем нет зла, есть только стихийное буйство. Но это буйство – тоже форма смерти. Потому что его «огонь» ничего не создает. Он сжигает жизнь, как пьяница сжигает наследство. Глядя на Ноздрева, понимаешь: духовная смерть может быть даже шумной, даже веселой. Он – катастрофа в человеческом обличье, и его душа так же мертва, как и те души, которые он пытается продать Чичикову вместе со щенком или шарманкой.
И есть еще Собакевич. Он – медведь, человек-кулак. Все в его доме прочно, тяжеловесно, основательно: стулья – гнутые, но стоящие, столы – не падающие, крепостные – «здоровенные» мужики. Собакевич – хозяин-циник. Он ни во что не верит, кроме денег и еды. Он ест огромный осетр, который, наверное, всю жизнь просто ждал, когда его съедят. Он единственный из всех помещиков, кто сразу понял суть аферы Чичикова. И он единственный, кто назвал вещи своими именами: «души мертвые». Он продает их, как дрова, выторговывая сотню рублей за штуку. Он уважает только дубовую мебель и плотное тело. Его душа – тоже мертва, но по-другому. Она словно затвердела, одеревенела, покрылась корой. В ней нет ни маниловской мечты, ни ноздревского задора, ни коробочкиной тревоги – есть только животная, тяжелая, сытная уверенность в своей правоте.
И в конце этой галереи мы видим Плюшкина. Если у остальных – «небо в алмазах», пусть и тусклое, то у Плюшкина – это пропасть. Он не помещик, он – прореха на человечестве. Плюшкин – это уже даже не карикатура, а призрак. Он ходит в лохмотьях, собирает мусор, гноит хлеб, который мог бы накормить сотни людей. Он потерял все: семью, друзей, человеческий облик. Его душа, когда-то живая, превратилась в плесень, в труху. Он не продает мертвые души, он их дарит, потому что для него все – хлам. Его усадьба – это кладбище вещей. И это самое страшное – когда человек настолько теряет себя, что уже не видит границы между нужным и ненужным, между живым и мертвым. Плюшкин – итог, к которому приходят все помещики, если процесс запустения зайдет слишком далеко.
Когда я закрываю книгу, я вижу не просто помещиков. Я вижу Россию, разбитую на эти кусочки: пустую, испуганную, буйную, окаменевшую и истлевшую. Гоголь не рисует портретов – он показывает болезни души. Каждый помещик – это ступень лестницы, ведущей вниз. И главная трагедия не в том, что они продают мертвых крестьян, а в том, что их собственные души давно уже проданы за грош. Они не чувствуют, не страдают, не живут. Они – мертвые души, и поэма Гоголя – это не сатира, это реквием по живому человеку, который где-то глубоко, под слоем маниловщины, коробочки, ноздревщины и собакевичества, еще теплится. Но вырвется ли он наружу? Или навсегда останется в этой галерее, среди пыльных зеркал и разбитых стульев? Этот вопрос остается без ответа, и от этого становится по-настоящему страшно.