Сочинение Раневская и Гаев как герои уходящего в прошлое усадебного быта

Раневская и Гаев. Какие странные, щемящие чувства вызывают эти два человека, когда читаешь чеховский «Вишнёвый сад». Кажется, что они вышли из старой, потрескавшейся фотографии, где все немного размыто и пахнет нафталином и сушеными яблоками. Глядишь на них и понимаешь, что они не просто герои пьесы, а живые символы целого мира, который уходит под воду, как Атлантида. Мира усадеб, где время текло медленно, как тягучий мед, где жизнь была полна красивых, но пустых жестов.
Когда я думаю о Любови Андреевне Раневской, у меня перед глазами встает образ красивой, усталой женщины, которая смотрит на мир сквозь пелену слез. Она не злая, нет. Она добрая, щедрая, готовая отдать последнее золотой прохожему, пока ее собственные дети ходят голодными. В ней столько любви и столько безрассудства. Ее главная трагедия в том, что она не умеет считать деньги. Для нее деньги — это грязь, низкая материя, недостойная внимания настоящей аристократки. Она не может понять, почему нужно продавать вишневый сад, чтобы расплатиться с долгами. Для нее сад — это не участок земли, это её душа, её детство, её умершая мать, это вечность. И продать его — все равно что продать собственную память. Она судорожно цепляется за иллюзию, что всё как-то само собой устроится. Приедет какой-то добрый дядюшка, вышлет денег, случится чудо. В этом ее детскость, ее нежелание взрослеть и принимать реальность. Она как прекрасный цветок, который завял, но все еще пытается сохранить свой аромат в комнате, где уже разбиты все окна.
Её брат, Леонид Андреевич Гаев, кажется мне почти комической фигурой, если бы не было так грустно. Он — «человек, который прожил свое состояние на леденцах». Эта фраза Вари звучит как приговор целому поколению. Гаев говорит много и красиво, но слова его ничего не стоят. Он может произнести прочувствованную речь перед вековым шкафом, которая тронет до слез, но он совершенно беспомощен в делах. Он как большой, избалованный ребенок, который привык, что все проблемы решают за него другие — лакеи, сестра, Лопахин. Его любимое занятие — играть в бильярд. Этот бильярд становится для него способом уйти от страшной правды. Пока рушатся стены родного дома, он слышит только стук шаров и придумывает дурацкие термины: «От шара направо в угол!» Он пытается сохранить видимость порядка и достоинства, но это достоинство фальшивое, картонное. Он предлагает проекты спасения сада, которые смешны и нереальны: занять денег у тетушки, выдать Аню замуж за богатого. Он не видит, что поезд истории ушел, а он остался на пустой платформе с бильярдным кием в руках.
И Раневская, и Гаев живут не в настоящем, а в прошлом. Они как тени, которые не могут найти себе покоя. Для них вишневый сад — это символ рая, из которого их изгоняют. Но этот рай был создан на костях крепостных крестьян, о чем то и дело напоминает Ермолай Лопахин. Они этого не хотят слышать. Им важно очарование, красота, поэзия. Они не замечают, что их мир прогнил, что он держится только на долгах и привычке к праздности. Самое страшное для них — это грубая реальность. Услышать от Лопахина, что сад нужно вырубить под дачи, для них равносильно удару ножом в сердце.
Когда я дочитываю пьесу до конца, мне становится невыносимо жаль этих людей. Да, они слабые, никчемные, беспомощные. Они проиграли свою битву с новым миром — миром дельцов и прагматиков. Они уходят со сцены тихо, почти незаметно. Слышен только стук топора, рубящего вишневые деревья, и грустный звук лопнувшей струны. Раневская уезжает в Париж, обратно к своему больному любовнику, а Гаев устраивается служащим в банк, что звучит как злая насмешка. Но в их уходе есть своя трагедия и своя горькая красота.
Чехов не судит их. Он смотрит на них с высоты своей печальной мудрости. Он показывает нам, что время неумолимо. Уходит старая, изящная, но больная культура. Ей на смену приходит что-то новое, деловое, энергичное, но лишенное той душевной тонкости, того изящества, той способности к бескорыстной любви, которая была у Раневской. Мне кажется, что в образе Раневской и Гаева Чехов оплакивал не просто двух неудачников, а целый пласт русской жизни, который уходил в небытие — со своими недостатками, но и со своей неповторимой поэзией. И пока мы читаем эту пьесу, пока помним этих странных, нелепых людей, этот мир не исчезает бесследно. Он остается с нами в щемящем чувстве потери и в красоте последнего прощального взгляда на цветущий сад.