Сочинение Один день из жизни советского человека в 1920-е годы

Тот день начался с холода. Не с того холода, что пробирает до костей зимой, а с холода утреннего, когда августовский рассвет только-только цепляется за край неба, а печь в доме уже остыла за ночь. Я проснулся оттого, что мать гремела заслонкой, пытаясь разжечь огонь щепками и старыми газетами. В комнате пахло сырой золой и вчерашними щами. Нас, детей, было четверо, и мы спали вповалку на огромном топчане, укрывшись одним драным одеялом. Младший брат, Петька, всё время норовил стянуть его на себя, и я просыпался с мёрзлыми ногами. Мать, худая и быстрая, как птица, уже шлёпала босиком по крашеному полу, приговаривая: «Вставайте, соколики, соль в гору пошла, а делу время».
В 1920-е годы в городе было непривычно тихо и в то же время шумно. Тихо оттого, что почти не ездили автомобили, а лошади цокали копытами редко. Шумно же от людей. Все говорили громко, спорили, смеялись. Воздух был пропитан махоркой, потом и горьковатым запахом перепревшей листвы. Я натянул старые отцовские штаны, которые мне были велики на три пальца, подпоясался верёвкой и выскочил на улицу. Нужно было бежать в булочную, пока очередь не выросла до угла. Карточки на хлеб тогда давали по талонам, и моя задача была — успеть занять очередь, чтобы мать потом пришла и выменяла пайку. Я бежал по мостовой, и босые ноги шлёпали по нагретой за ночь пыли. Вокруг уже копошился народ: татарин тащил тележку с капустой, старик с бородой клинышком расписывал на стене красные лозунги «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а из открытого окна соседнего дома доносилась злая перебранка и звон разбитой посуды — коммуналка жила своей привычной нервной жизнью.
Самым главным чудом того дня была моя школа. Точнее, не школа, а бывший купеческий особняк на Пролетарской, где теперь учили грамоте. Учительница, Анна Ивановна, была девушкой лет двадцати, с косой, уложенной короной на голове, и невероятно строгими глазами. Она носила кожаную тужурку, как комиссар, и на вопрос: «Почему, Петров, ты не выучил урок?», могла ответить так, что хотелось провалиться сквозь землю. Но она же, когда мы выходили на линейку, рассказывала о том, что скоро поедет строить ГЭС, что во всём мире рабочие поднимаются и что мы, дети, должны быть «винтиками» великой машины. Мы тогда не совсем понимали, что за машина, но было гордо. Я помню, как на перемене мы с Федькой Свиридовым спорили, кто кем будет: я хотел быть красным командиром, а он — изобретателем вечного двигателя. Мы стояли в школьном саду, где вместо клумб теперь грядки с картошкой, и смотрели, как по небу плывут редкие облака. Казалось, что весь мир можно переделать за один день.
Обед был скудным, но мать умудрялась из «ничего» сделать «вкусно». Она крошила луковицу, кидала в чугунок картофельные очистки, и мы хлебали эту баланду с чёрным хлебом. Мой старший брат, Дмитрий, был комсомольцем. Он пришёл мрачный, с книжкой под мышкой. Весь вечер он спорил с отцом. Отец был рабочим с Путиловского завода, уставшим и немногословным. Он считал, что «баловство это — книжки читать», а нужно работать. Дима же доказывал, что теперь новое время, что нужно учиться, «овладевать знаниями», чтобы строить новый мир. Спор закончился тем, что отец треснул кулаком по столу так, что подпрыгнула кружка, и вышел на крыльцо курить. А Дима, шмыгая носом, уткнулся в свою «Краткую историю ВКП(б)». Я смотрел на них и не понимал, кто прав. Казалось, что в доме было две силы: одна — тяжёлая, тёмная, отцовская; другая — быстрая, светлая, братова.
После обеда было самое интересное. Наших, хулиганьё с Набережной, мы, ребята с Центра, гоняли в «стенку на стенку» в овраге. Никита, мой друг, подбил меня идти на стройку. Там строили клуб для рабочих. Здание было огромным, с красными кирпичами, пахло извёсткой и свежим деревом. Мы пролезли внутрь через дырку в заборе. Там было пусто и звонко. Рабочие уже ушли, топчаны стояли ровными рядами. Мы носились по этим доскам, представляя, как здесь будут играть оркестры и выступать ораторы. Никита залез на самую верхотуру и крикнул: «Смотри! Видно Кремль!». Было видно далеко-далеко, до горизонта, где дымили фабричные трубы. Ветер трепал наши чубы. Мы чувствовали себя хозяевами этой земли. В тот момент не было ни голода, ни холода, ни тяжести быта. Была только уверенность, что мы строим жизнь, которая обязательно будет счастливой.
Домой я возвращался уже в сумерках. Во дворе горела единственная лампочка на столбе, тусклая, жёлтая. Соседки сидели на лавке, лузгали семечки и негромко переговаривались. Кто-то из них плакал — узнал, что мужа сослали. Взрослый мир нахлынул на меня обратно, остужая детскую радость. Дома мать ставила на стол самовар. Отец, помирившись с братом, чинил старый будильник. Когда я лёг спать, засыпая под бормотание радио «Новости дня», я долго думал. Думал о том, что в этом дне смешалось всё: и величие строек, и нищета стола, и надежда в глазах Анны Ивановны, и горькая морщина на лбу отца. Я ещё не знал, что живу в эпоху, которую потом назовут грандиозной и страшной. Я просто жил. Ловил блох в матрасе, дрался с мальчишками, грыз чёрствую горбушку и верил, что завтра будет лучше. Сквозь сон я слышал, как тикает починенный отцом будильник. Он отсчитывал секунды моей жизни, жизни советского мальчишки, которому выпало жить во времена великих перемен.