Лица победителей: возвращение домой и послевоенное восстановление

Поезд подходил к станции медленно, будто сам не верил, что война кончилась. Я стоял у окна в тамбуре, вдавливая лоб в холодное стекло, и смотрел, как из серой февральской мути проступают знакомые очертания. Вон водонапорная башня, вон кривой тополь у переезда, вон крыши домов, которые я помнил еще целыми, а теперь они зияли черными провалами вместо окон. И вдруг меня пробила такая дрожь, что я ухватился за поручень. Не от холода — от мысли, что сейчас я увижу маму. Целых четыре года я носил в себе ее лицо, боясь забыть черточки, боясь, что вспомню только на фотографии, если она вообще уцелела. И вот сейчас, спрыгнув с подножки на обледенелый перрон, я вростаю в землю, потому что вижу ее в толпе. Она стояла не впереди, а сбоку, прижимая к груди узелок, и не плакала, а просто смотрела на проходящих мимо солдат. Она меня не узнала. Я похудел, оброс, глаза ввалились, левый рукав шинели болтался пустым — я его так и не пришил, думал, дома мать заштопает. Когда я подошел и тихо сказал: «Мам, это я», она не закричала. Она медленно подняла руку, тронула мою щеку — пальцы у нее были шершавые, в цыпках — и вдруг осела прямо на снег. Я подхватил ее здоровой рукой, и мы сидели так, наверное, целую вечность, пока кто-то не подошел, не помог подняться. Вокруг тоже плакали, обнимались, смеялись. Это был день, когда небо, наконец, перестало давить на плечи.
Дома меня встретил запах, которого я не нюхал четыре года. Пахло сыростью, горелой картошкой и... чистой простыней. Мать постелила единственную уцелевшую простыню, которую берегла под матрасом. Я снял шинель, и она, увидев пустой рукав, снова заплакала, но уже негромко, по-бабьи, утирая слезы фартуком. Мы сели за стол. На столе была миска с жидкой похлебкой из мерзлой картошки и ломоть хлеба, пахнущий соломой. Я жевал и чувствовал, как по лицу текут слезы, которых я не стыдился. Хлеб был черствым, но слаще меда. Мать смотрела на меня и боялась моргнуть, будто я мог исчезнуть. А я смотрел на ее руки — узловатые, с темными въевшимися трещинами. Эти руки таскали мешки с углем на станции, копали мерзлую землю под огороды, ставили доски на место выбитых окон. Целовать их было все равно что целовать наждачную бумагу, но я целовал каждую трещинку, потому что каждая из них была победой. В тот вечер я вышел на улицу. Деревня наша, Сосновка, лежала в развалинах. От школы осталась одна стена, церковь стояла без купола, а на месте домов дыбились черные печные трубы, похожие на скелеты. Но везде горел свет. В подслеповатых окошках теплились коптилки, кто-то колол дрова во дворе, слышался детский смех, — я вздрогнул от этого звука, потому что забыл, как смеются дети. Девчонки лет десяти гоняли палкой жестянку, и этот звон разбивал тишину, как первый весенний лед.
Наутро я взял топор. Левая рука — культя — заныла, но правая еще помнила ремесло. Война научила меня не жалеть себя. Мы с соседом дядей Трофимом, у которого половина лица была сожжена, начали ставить стропила на его доме. Трофим работал молча, только хрипел иногда — осколок засел в легком. Он на войне потерял сына, а вернулась только его «похоронка». Но он чинил крышу так, будто собирался жить еще сто лет. С нами увязался мальчишка Витька, белобрысый и тощий, как воробей. Он подавал нам гвозди, а когда я полез наверх, крикнул: «Дядька, а ты немцев убивал?» Я глянул на него сверху, на его глаза, в которых не было страха, только жадное любопытство, и сказал: «Нет, Вить. Я их строить учил». Он не понял, но я не стал объяснять. К вечеру мы подняли конек. Пахло смолой и свежей стружкой. Это был самый лучший запах на свете — запах жизни.
Потом была весна, сорок шестой. Хлеба не было, карточки таяли, как снег, но мы пахали. Выходили в поле всем колхозом — старики, женщины, подростки. На место убитых вставали дети. Я видел, как девочка Ленка, которой было тринадцать, впрягалась вместе с матерью в плуг вместо лошади. Лошадей увели немцы. Лица у них были не от мира сего — темные, высохшие, но с огнем в глазах. Это были лица победителей. Не парадные, не с лозунгами, а смертельно усталые, испитые горем, но не сломленные. Я видел, как вечером, скинув ватники, они садились на бревна и пели. Пели «Катюшу», «Синий платочек», а потом вдруг — плясовую. И чья-то нога в разбитом кирзаче начинала отбивать дробь по мерзлой земле, и кто-то пускался в пляс, и в этом плясе была вся ярость жизни, которая не хочет умирать.
Самое трудное было смотреть не на раны, а в глаза. У моего друга Сереги, вернувшегося без ноги, глаза были мертвые целый месяц. Он сидел на завалинке и смотрел в одну точку. А потом встал на костыли и пошел в кузницу. Просто пошел, упал, поднялся, снова упал — и дошел. Когда я застал его у горна, он держал в руке кусок железа, калил его до красна и гнул. Из-под молота летели искры, и он смотрел на них, как на звезды. «Нам искореженным жить надо, — сказал он, не оборачиваясь. — Железо и то гнется, а потом крепчает. А мы-то, поди, не железо?» В тот день мы сделали с ним первые ворота для нового дома. Простые, деревянные, с крепкими засовами. Когда их поставили, вся улица вышла смотреть.
Я часто думаю, что такое лицо победителя. Я видел много лиц на войне. Лица тех, кто шел в штыковую, закрывая собой товарища. Лица тех, кто кричал «Ура!» и падал, так и не добежав. Но настоящие лица победителей я увидел после. Их нельзя забыть. Это лицо моей матери, когда она штопает мою гимнастерку и напевает себе под нос. Это лицо учительницы Марьи Петровны, которая собирала детей в подвале и учила их читать по газетным вырезкам, потому что книг не было. Это лицо Трофима, который отстроил не только свой дом, но и дом соседки, чей муж не вернулся. Это слезы радости, когда пришла первая посылка из Америки с тушенкой, и злость, когда мы делили эту тушенку на всех, чтобы никого не обделить.
Мы носили в себе войну долго. Она сидела в нас занозой, болью в ампутированной руке, ночным кошмаром. Но каждое утро, когда светило солнце, мы выходили и брались за дело. Мы рубили лес, клали печи, сеяли рожь. В шестьдесят девятом году, когда я уже обзавелся семьей, мы с односельчанами заложили на пригорке новый парк. Сажали березы и липы. Возили землю, носили ведрами воду из пруда. Старухи крестились, а молодые смеялись. И когда первая береза укоренилась и выбросила листочки, я вдруг понял, что мы победили окончательно. Не тогда, когда водрузили флаг над Рейхстагом, а вот сейчас, когда на пепелище зашумели деревья. Победили, потому что не дали умереть земле.
Сейчас я старый, сижу на лавочке у своего дома и смотрю, как играют внуки. Война осталась только на старых фотографиях. Но я помню. Помню каждое лицо. Они смотрят на меня с пожелтевших снимков — усталые, простые, некрасивые, но такие родные. И мне хочется сказать каждому мальчишке, который сейчас гоняет мяч: «Ты не знаешь, что такое счастье. Счастье — это когда есть кого обнять. Счастье — это когда есть что восстанавливать. Счастье — это лица людей, которые, потеряв всё, находят в себе силы поднять упавший гвоздь и вбить его в новую стену». Победа не в парадах. Победа в том, что мы, искореженные войной, сумели улыбнуться друг другу и сказать: «Здравствуй, брат. Живой? Живой. Ну, значит, будем жить»