Сочинение-рассуждение: кто страшнее — Швондер или Шариков в «Собачьем сердце»?

Когда открываешь «Собачье сердце» Булгакова, сначала смеёшься. Ну подумайте: пёс превращается в человека, профессор Преображенский гоняет прислугу, а Шариков учится материться и играть на балалайке. Но потом, когда книгу закрываешь, становится не до смеха. Остаётся один жуткий вопрос: кто же на самом деле страшнее — этот наглый товарищ Швондер или его порождение, человек с собачьим сердцем Шариков? Вроде бы ответ лежит на поверхности: Шариков хамит, ворует, пишет доносы, угрожает профессору ножом. Но я, прочитав повесть не один раз, понял одну вещь: Шариков — это страшная, но видимая угроза, а Швондер — это то, что эту угрозу сделало возможным. Страшнее тот, кто незаметен, кто научился говорить красивыми словами, прикрываясь «общественным благом».
Давайте посмотрим на Шарикова. Он груб, невоспитан, у него «кот наплакал» мозгов, он пьёт, курит и лезет в науку, ничего в ней не понимая. Его дикость — на поверхности. Когда он говорит «отнять и поделить», когда он пишет «докладную записку» на профессора, когда заявляет, что «все имеют право» — это отвратительно, но это открытая борьба. Филипп Филиппович видит врага прямо перед собой: агрессивного, тупого, опасного. С Шариковым можно бороться: можно прикрикнуть, можно запереть в кабинете, а в конце концов профессор делает обратную операцию и уничтожает это чудовище. Даже в доносе Шарикова есть что-то почти животное — он не понимает до конца, что творит, он просто исполняет приказ своей звериной природы. Его страшно, потому что он воплощение хаоса. Он — бомба, которая может взорваться в любой момент.
Но вот Швондер... Швондер страшен совершенно по-другому. Вы замечали, что сам он ни разу не ударил, не украл, не матюгнулся? Он вежлив, корректен, всё время ссылается на «домком» и «уплотнение». Он приходит к профессору с бумажками и требует «прав». Он говорит на правильном, выверенном языке революции: «трудящийся элемент», «пользоваться благами», «мировая революция». Он не кричит — он говорит тихо и настойчиво. И именно в этом его ужас. Швондер — это не просто человек, это винтик системы. Он — идея, упакованная в костюм и очки. Он не делает грязную работу сам, он находит того, кто сделает. Он находит Шарикова.
Вспомните сцену, когда Шариков первый раз появляется в домкоме. Швондер не говорит: «Бей профессора!». Он говорит: «Вы — председатель подотдела очистки Москвы от бродячих животных». Он даёт Шарикову имя, должность, бумагу, мандат. Швондер — это тот, кто легализует зло, облачает его в официальную форму. Шариков без Швондера — просто глупый пёс с отростком мозга, которого мог бы вышвырнуть любой дворник. Но Швондер со своим уставом, печатями и лозунгами превращает «собаку» в «товарища». Именно Швондер внушает Шарикову те мысли, которые тот не мог бы придумать сам. Это Швондер учит Шарикова, что профессор — «буржуй» и «спец», а значит, его надо не уважать, а грабить. Швондер создаёт из Шарикова свое оружие, а сам остаётся в стороне.
Мне кажется, Булгаков специально показывает, как это работает. Шариков ворует калоши, а Швондер пишет протокол. Шариков кричит про «взять и разделить», а Швондер вежливо настаивает на «уравнивании в правах». Шариков — это действие, а Швондер — это обоснование. И вот тут-то и кроется самый большой страх. Убить Шарикова можно — профессор это и делает. А как убить Швондера? У него же нету собачьего гипофиза! Его нельзя вернуть обратно в бездомную шавку, потому что он уже человек, и притом, наверное, искренне уверенный в своей правоте. Он порядочен на свой манер. Он не пьёт, не ворует чужого спирта. Он служит идее. Но именно эта вера в «светлое будущее», построенное на крови и отрицании культуры, и есть настоящая трагедия.
Я думаю, что Швондер страшнее именно своей неуловимостью. Шариков — это болезнь, опухоль, которую можно вырезать. Швондер — это вирус. Он проникает в общество незаметно, он научился быть своим среди чужих и чужим среди своих. Он имеет власть, потому что система дала ему рычаги: он подписывает бумаги, распределяет «жилищную площадь» и называет себя «общественностью». Шариков идёт вразрез даже с элементарными нормами приличия, и это вызывает отвращение. А Швондер этих норм не нарушает — он их подменяет. Он придумывает свои правила, по которым быть культурным — значит быть контрреволюционером.
Поэтому для меня ответ такой: страшнее всего — их союз. Шариков без Швондера — просто агрессивное животное, которое рано или поздно убьют или посадят на цепь. А Швондер без Шарикова — просто мелкий бюрократ, у которого нет силы. Вместе же они творят кошмар: идеологическая пустота (Швондер) наполняется звериной силой (Шариков). Швондер даёт Шарикову лозунги, а Шариков — Швондеру зубы. И вот это уже непобедимо. Пока есть Швондеры, которые будут придумывать, что «культура — это буржуазный пережиток», всегда найдутся Шариковы, которые побегут это доказывать кулаками и доносами.
Закончить хочется тем, что настоящая победа профессора Преображенского — не в том, что он сделал обратную операцию. А в том, что ему удалось выгнать из своей квартиры Швондера. Но вот из истории его выгнать уже не удалось. И поэтому «Собачье сердце» — это не смешная история, а страшное предупреждение. Бойся не того, кто бьёт, а того, кто говорит «надо поделить» и вручает мандат. Бойся не Шарикова, который лает, а Швондера, который учит лаять по команде. Ведь Шариков — это следствие. А Швондер — это причина. И бороться с причиной гораздо труднее, чем со следствием. Вот, наверное, и весь ответ.