Сочинение Литература 60-х – 90-х годов

Когда я впервые открыл для себя книги шестидесятых, мне показалось, что я слышу, как кто-то очень взволнованный переводит дыхание после долгого молчания. В те годы литература дышала полной грудью. Это было время, когда после долгой зимы наконец-то наступила оттепель. Достаточно вспомнить «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына — эту маленькую повесть, которая прозвучала как гром среди ясного неба. Мы, читая сейчас, уже не до конца понимаем, каким потрясением она была для людей, привыкших к парадным маршам и бравым рапортам. Автор вдруг заговорил о простом человеке, о его хлебе насущном, о его вере и достоинстве там, где, казалось, ничего, кроме покорности, быть не может. И сразу стало понятно: литература больше не хочет врать. Она начинает говорить правду, даже если эта правда горькая. Я думаю, в этом и есть главное открытие шестидесятых — они вернули литературе право на искренность. Поэзия тогда вышла на площади, и мы до сих пор помним гул голосов на стадионах, где читали стихи Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина. Их поэзия была не просто рифмованными строчками — это был крик души, страстное желание изменить мир к лучшему. И пусть потом многие разочаровались, но тот порыв, та весна остались навсегда в истории нашей культуры как символ надежды.
Но семидесятые годы вошли в историю литературы совсем другими книгами. Если шестидесятые — это крик, то семидесятые — это глубокий, тяжелый вздох. Время надежд закончилось, и наступила эпоха застоя, когда говорить напрямую стало почти невозможно. И тогда литература научилась говорить между строк. Ярче всего это, наверное, проявилось в «деревенской прозе». Валентин Распутин в «Прощании с Матерой» рассказывает, казалось бы, всего лишь историю о затоплении острова. Но за этой историей встает такая тоска по уходящей России, по её корням, по той правде жизни, которую мы теряем вместе с наступающей цивилизацией. Старуха Дарья для меня — это символ той самой нравственной опоры, на которой все держится. А Василий Шукшин? Его «чудики», простые и странные люди, которые ищут правду и справедливость, которые страдают и любят, — они стали голосом миллионов. Читая Шукшина, я понимаю: настоящая литература нужна не для того, чтобы развлекать. Она нужна, чтобы лечить душу. И ещё в семидесятых появилась «городская проза» Трифонова, его «Обмен». Эти истории о московских коммуналках, о быте, о том, как мелочи съедают человека, — они страшнее любого детектива. Потому что это был разговор о предательстве, о том, как человек теряет себя самого, незаметно, день за днем. И мне кажется, что именно в семидесятых литература научилась самому главному — тихому героизму обычного человека, который старается остаться человеком, когда вокруг всё давит и ломает.
И вот наступают восьмидесятые. Это было время, когда мир снова перевернулся. Сначала мы еще жили в атмосфере семидесятых, но вдруг грянула перестройка. И литература снова закричала, но уже совсем по-другому. Она сбрасывала с себя все оковы. Появилась «возвращенная литература» — то, что было написано десятилетия назад, но лежало под спудом. «Доктор Живаго» Пастернака, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына — эти книги читали запоем, они открывали людям глаза на трагическую историю страны. Но были и новые имена. Восьмидесятые — это эпоха «магнитофонной литературы» Высоцкого, чьи песни знала вся страна. Это проза Астафьева и его страшная «Печальный детектив», где он с болью смотрит на то, как рушатся нравственные устои. Но особенно меня поразил роман «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, который был написан еще в шестидесятых, а увидел свет только в восьмидесятых. Это книга о свободе. О том, что даже в неволе, в лагере или на фронте, человек может сохранить свою душу. Восьмидесятые показали нам, что литература — это не просто искусство. Это — свидетельство. Это — память народа, которую нельзя убить. А в самом конце десятилетия появились необычные авторы — Виктор Пелевин, например, начинал тогда с рассказов, в которых реальность и сказка переплетались. Начиналась совсем другая эпоха, эпоха девяностых, когда старая литература, казалось, умерла, а новая еще не родилась. Но это уже совсем другая история.
Если говорить о девяностых годах, то это время можно назвать литературной вольницей. Все запреты рухнули, книжный рынок захлестнули потоки переводных детективов, любовных романов, фэнтези. Но среди этого шума появились и настоящие шедевры. Помните роман «Generation П» Пелевина? Это книга о том времени, когда старая идеология умерла, а новая, рекламная и потребительская, еще не сформировалась. Герои там ищут себя, варируются в котле новой, дикой жизни. Мне кажется, девяностые стали временем подведения итогов. Писатели оглянулись на уходящий XX век и попытались понять, что мы прожили и что оставили после себя. Это время Виктора Астафьева с его «Прокляты и убиты» — страшнейшей книги о войне, какой я не читал раньше. Это проза Людмилы Улицкой, которая в «Медвее и ее детях» рассказывает о семье, о любви, о жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. Девяностые — это эпоха, когда писатель остался один на один с читателем. Не было больше государственного заказа, не было цензуры. Зато была пустота и свобода. И литература выжила. Она стала другой — более жесткой, откровенной, иногда циничной, но всегда честной. Мне кажется, что именно в эти годы литература окончательно перестала быть учителем жизни и стала просто голосом человека, который пытается осмыслить хаос вокруг.
Читая книги с шестидесятых по девяностые, я вижу не просто набор текстов, а огромный путь, который прошла наша страна. От надежды к разочарованию, затем к обретению правды, потом к новому крику и, наконец, к растерянности перед новой жизнью. И в каждое десятилетие литература была не просто отражением — она была участником событий. Она меняла людей. И мне, как сегодняшнему школьнику, эти книги помогают понять, кто мы есть и откуда мы пришли. В них — наш характер, наша боль и наша великая культура, которую невозможно убить. И когда я читаю Распутина или Солженицына, когда слушаю стихи Бродского или песни Высоцкого, я чувствую связь времен. Литература 60-х, 70-х, 80-х и 90-х — это не музейная пыль. Это живые голоса, которые до сих пор звучат для тех, кто хочет услышать правду.