Сочинение Вам и не снилось

Она появилась в нашем классе в начале четверти. Вернее, она не появилась — она вплыла, словно белый кораблик в серый порт. Её звали Катя, и от неё пахло не школьными булочками и хлоркой, а чем-то далёким и сладким, как жвачка «Love is…». Я, Серёжа, сидел на последней парте и чинил сломанную ручку, пока весь класс глазел на новенькую. А я даже не поднял головы. Подумаешь, новенькая. Были у нас новенькие и до неё — отличницы, тихони, задаваки. Но эта… Когда она села за соседнюю парту, я случайно поднял глаза и… пропал. У неё были глаза цвета моря, которое я видел только в фильмах про дальние страны. И в них плескалась такая глубина, что я чуть не уронил чернильницу, которую ставил на место учительницы.
Сначала было трудно. Я, парень, который никогда не лез за словом в карман, вдруг онемел рядом с ней. Она улыбалась всем, но я замечал, как её взгляд иногда задерживается на мне. Словно она видит во мне что-то, чего не вижу я сам. Мы начали общаться. Сначала — тупо списывать по истории, потом — робко говорить о музыке. Она обожала Цоя, а я — «Кино» (это одно и то же, но я тогда упрямо доказывал, что разница есть). А потом, в один из вечеров, когда город укутало первым снегом, мы столкнулись в школьной библиотеке. Я пришёл сдавать «Отца Горио», а она — искать стихи Асадова. Библиотекарь на минутку вышла, и мы остались одни среди шкафов, пахнущих пылью и тайной.
Катя протянула мне книгу. Наши пальцы соприкоснулись, и по моей руке пробежал электрический ток. «Серёж, ты что, колдун?» — шепнула она, и я вдруг понял: это не шутка. Между нами действительно происходило что-то странное. Мы могли молчать, но я слышал её мысли. Она знала, о чём я думаю за секунду до того, как я открывал рот. Это не было игрой воображения. У нас были «глюки», как сказали бы взрослые. Я звонил ей домой, и трубку брала её мама, строгий голос которой звучал как приговор. «Катя занята». Я ждал её у подъезда, и она выбегала, запыхавшись, с красными от слёз глазами. «Они не понимают, — говорила она. — Им кажется, что мы слишком маленькие для таких чувств».
Наши родители… Они считали, что знают о нас всё. Им и не снилось, что мы, семиклассники, способны на такую высоту чувств. Они видели только двойки, которые я приносил из-за того, что не мог думать ни о чём, кроме её смеха. Они слышали только её кашель по ночам — она простудилась, когда мы целый час бродили под дождём, обсуждая, есть ли жизнь после смерти. «Глупости! — кричал мой отец, стуча кулаком по столу. — Вы ещё пешком под стол ходили! Любовь придёт после школы, в институте!» А мне хотелось крикнуть в ответ: «А если она пришла сейчас? Если моё сердце разорвётся от этой любви прямо сегодня?»
Помню тот день, когда всё рухнуло. Катя не пришла в школу. Я звонил, звонил, но телефон молчал. На третьем уроке в класс вошла завуч и сказала, что Катю увезли в больницу. Аппендицит. Экстренная операция. Мир померк. Я выскочил с урока, не дожидаясь разрешения. Я бежал по городу, расталкивая прохожих, и ветер бил в лицо. Я бежал к ней, потому что чувствовал: я нужен ей больше, чем кислород. В больницу меня, конечно, не пустили. Строгая тётенька в окошке сказала: «Родители только, и то после пяти». Я просидел на лавочке у входа до самой ночи. Промёрз до костей, но уйти не мог. Когда стемнело, я увидел её маму. Она вышла с заплаканными глазами. Увидела меня, застывшего, и вдруг… не прогнала. «Она просила тебя, — сказала мама Кати тихо. — В бреду звала. Серёжа, говорит…»
Я влетел в палату, нарушая все правила. Катя лежала бледная, как бумага, с капельницей. Она открыла глаза, и в них снова заплескалось то самое море. Никто не знает, о чём мы говорили те пятнадцать минут, пока медсестра не выгнала меня вон. Но я вышел другим человеком. Я шёл по коридору, а навстречу мне неслись медсёстры и врачи. Где-то на первом этаже кричала её мама: «Вы что, с ума сошли? Он же ребёнок!» А я улыбался. Потому что Катя сказала мне: «Я знала, что ты придёшь. Я чувствовала».
Теперь мы снова ходим в школу. Иногда нас подкалывают одноклассники, иногда учителя делают замечания, когда мы смотрим друг на друга дольше положенного. Родители смирились, хоть и ворчат про уроки. Но это неважно. Потому что есть вещи, которые взрослым и не снились. Им и не снилось, что можно не спать ночами, чтобы просто слушать дыхание человека в трубке. Что можно написать сто страниц стихов, из которых девяносто девять — полная чушь, но одна строчка стоит всех учебников мира. Что можно мёрзнуть на лавочке, но чувствовать внутри такое тепло, которое растопило бы Арктику. Им и не снилось, что любовь не зависит от возраста, что она приходит, когда её совсем не ждёшь, и ты становишься на колени перед этим чудом. И ты уже никогда не будешь прежним. Потому что теперь я знаю: есть на свете любовь, о которой вашим родителям, дорогие взрослые, просто не снилось. И она сильнее аппендицита, сильнее двоек и сильнее самого страшного запрета. Она — это мы. И это только начало.