Сочинение Один день из жизни помора в XVI–XVII веках

Солнце ещё не встало над суровым Белым морем, а в маленькой избе на берегу уже теплится жизнь. Меня, Ивана, двенадцатилетнего сына рыбака Тимофея, будит не петух — их здесь, на Мурмане, нет, — а глухой стук отцовского весла о борт карбаса. Отец возится во дворе, смолит лодку перед выходом в море. Мать, накрыв голову тёплым платком, уже раздувает глиняную печь. В доме пахнет вчерашней ухой и сырой кожей. Я быстро, морщась от холода, натягиваю холщовую рубаху, поверх — тяжёлый зипун из овчины, на ноги — сапоги из нерпичьей кожи, сшитые дедом. На печи ещё спят младшие сестрёнки, Агаша и Марья. Им сегодня не вставать рано — они будут дома, прясть кудель да следить за огнём в очаге. А я мужчина. Мне уже доверяют править вёслами.
Мы выходим из избы. Низкое северное солнце, красное и холодное, только-только отрывается от линии моря. Вода кажется чёрной, маслянистой, густой. На берегу уже суетятся другие мужики: дядя Степан, сосед Фёдор, старый Еремей, который помнит ещё «мангазейский ход». Они проверяют снасти — яруса с крючьями, сети, плетёные из крапивных нитей. Отец крестится на деревянную часовенку на пригорке, потом на море. Я делаю то же самое. У нас, поморов, обычай такой: прежде чем выйти в море, попросить у Николы Угодника, покровителя моряков, удачи. Мать суёт нам в руки по краюхе ржаного хлеба, присыпанного крупной солью, и глиняный горшок с кашей. «Сынка, — говорит она мне тихо, — слушайся отца, не балуйся на воде». Её ладонь шершавая, пахнет мукой и рыбой.
Мы отчаливаем. Вёсла тяжело входят в воду, карбас — небольшая парусно-гребная лодка — слушается руля. Ветер свежий, норд-вест. Отец приказывает ставить парус. Грубое полотнище, сшитое из кусков, натягивается, и лодка, кренясь, резво бежит в море, прочь от берега. Вокруг — только вода и небо. Чайки с криками носятся над мачтой. Я сижу на корме, вцепившись в банку, смотрю на горизонт. Иногда видно, как «играет» сало — мелкий лёд, который ещё не сошёл. Отец говорит, что в этих местах, у берегов Груманта (Шпицбергена) или Новой Земли, лёд стоит стенами, выше мачты. Страшно верится. Моя работа на этот раз — ставить наживку на яруса. Мой нож остер, я режу мойву и песчанку на куски, насаживаю их на железные крючки так, чтобы жало было спрятано, а рыбка не слезла быстро. Пальцы коченеют и немеют от солёной воды, но я стараюсь не ныть. Отец не любит нытиков. «Помор не тот, кто не тонет, а тот, кто не ноет», — учит он.
День тянется долго. Ветер меняется, начинает моросить противный, холодный дождь пополам со снегом. Мы накрываемся кожей. Настроение у всех мужиков деловое, сосредоточенное. Вдруг дядя Степан, который тянет сеть, кричит: «Тяжело!». Все бросаются к нему. Из воды, серебрясь и извиваясь, показывается рыба. Это треска. Крупная, жирная. Мы работаем молча, слаженно. Я хватаю скользкую рыбу, чтобы вытащить крючок из пасти, и отбрасываю её в трюм. Скоро всё дно лодки покрыто дергающейся чешуёй. Улов добрый! Отец довольно крякает, утирает пот с лица. Настроение поднимается. Значит, соли этой зимой хватит, значит, можно будет обменять рыбу на муку, на порох, на ткани у торговых людей, что приходят из Соловков или с Двины.
В полдень мы пристаем к небольшому, голому островку, чтобы развести костёр и сварить уху. Костёр разжигают, используя мох-ягель, плавник и жир тюленя. Котелок закипает. Запах свежей ухи, с дымком, с веточкой можжевельника, разгоняет сырость. Мы едим руками, макая хлеб в наваристый бульон. Кости кидаем в море чайкам. После еды мужики курят трубки с привозным табаком, пьют горячий сбитень из трав. Я сижу на камнях, слушаю их разговоры. Они говорят о том, что «кормщик» должен знать не только звёзды, но и «жирность» воды, и поведение птиц. Спорят о том, где сейчас лучше ловится палтус, и не зашёл ли «царский» лосось в реки. Я слушаю и запоминаю. Это не просто сказки — это наука выживания.
Ближе к вечеру, загрузив лодку добычей, мы возвращаемся домой. Ветер затихает, наступает странная тишина. Солнце садится, окрашивая всё в багровый и золотой цвет. С берега слышен лай собак — это нас встречают. Я вижу мать, стоящую на причале, кутающуюся в платок. Она машет нам рукой. На сердце становится тепло и спокойно. Выходить в море страшно, но возвращаться домой — великое счастье.
Вечером вся деревня собирается на тоне. Разгружаем карбасы. Треску потрошат, солят в больших чанах, развешивают на вешалах для вяления. Женщины ловко разделывают рыбу, отрезая головы и хвосты. Песок хрустит под ногами. Пахнет морем, рыбой и солью. Я помогаю перетаскивать камни для гнёта. Усталость наваливается на плечи, но я чувствую себя взрослым, нужным. После работы — общий ужин в избе. Приходят соседи, дядя Еремей рассказывает старину про то, как ходили за рухлядью (пушниной) в Мангазею, как воевали с «немцами» (шведами). Трещит лучина, освещая суровые, обветренные лица, иконы в красном углу. Я слушаю эти рассказы, глядя на огонь, и чувствую, что я — часть этой древней, суровой и гордой земли. Потом я касаюсь лбом шершавого пола, молюсь Богу и Николаю Угоднику за то, что день прошёл благополучно. Заваливаясь на жёсткую лавку, укрываясь кожухом, я слышу, как шумит море за стеной. Завтра будет новый день. И снова море. Но сейчас — сон. Сладкий, тяжёлый сон настоящего помора.