Сочинения о Пушкине

Осень в этом году стоит удивительная. Солнце ещё по-летнему яркое, но лучи его уже не обжигают, а ласково скользят по листьям, зажигая их золотом и багрянцем. В такую пору особенно остро чувствуешь красоту мира, и почему-то хочется говорить о Пушкине. Не о «памятнике нерукотворном», не о солнце русской поэзии, а просто о человеке, который так же, как я сейчас, смотрел на этот кленовый лист, кружащийся в воздухе, и чувствовал то же самое щемящее чувство — смесь грусти и восторга.
Мы часто произносим его имя на уроках литературы, разбираем рифмы и ямбы, ищем исторические аллюзии. Это важно, но это как рассматривать карту страны, вместо того чтобы вдохнуть её воздух. Для меня Пушкин — это не учебник. Это голос, который звучит у меня в голове, когда я иду по парку. «Унылая пора! Очей очарованье!» — эти строки сами просятся на язык, и я вдруг понимаю, что не нужно ничего придумывать. Сама осень у Пушкина звучит именно так — грустно, но красиво, прощаясь, но даря последнее, самое драгоценное тепло.
Интересно, а каким он был в обычной жизни? Не гением, не светилом, а просто человеком? Я читал, что он был вспыльчивым, остроумным, страстным. Что он мог хохотать до слёз, а потом вдруг погрузиться в такую глубокую задумчивость, что не слышал обращённых к нему слов. Наверное, это и есть главный секрет его стихов — они не выдуманы. Они выстраданы и вытанцованы его душой. Когда я читаю его «Я вас любил: любовь ещё, быть может...», я не вижу мраморный бюст. Я вижу живого человека с бакенбардами, который просто, без пафоса, говорит о своём чувстве, делая его вечным. Эта строчка стучит в висках не как заученный урок, а как заноза, которую оставила настоящая, прожитая жизнь.
А его сказки! Разве можно забыть, как в детстве мама читала мне про Царя Салтана, и я, замирая, представлял этот чудесный остров с белкой, которая грызёт золотые орешки? Тогда я не думал ни о рифмах, ни о стилях. Я просто верил в чудо. И знаете, я до сих пор верю. Потому что Пушкин научил меня одному из главных уроков: чудо рядом. Оно в полёте шмеля над кустом сирени, в лунной дорожке на воде, в искренней улыбке друга. Он умел видеть "божественный глагол" даже в самых обыденных вещах. И свою способность удивляться он передал нам, своим читателям, через века.
Конечно, когда учительница говорит об «энциклопедии русской жизни» или о роли поэта в обществе, я киваю и соглашаюсь. Но моё, личное, сокровенное знакомство с Пушкиным происходит в тишине. Когда остаёшься один на один с томиком стихов. Открываешь на середине. Читаешь: «И с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слёзы лью...». И от этих строк становится не по себе, потому что они такие же кроваво-откровенные, как запись в моём личном дневнике, который я никому не показываю.
Значит, мы чем-то похожи? Значит, он тоже сомневался, ошибался, ненавидел себя в минуты слабости? Да. И это, наверное, самое главное, что я понял, размышляя о нём. Пушкин — это не памятник. Памятники бывают из бронзы и гранита, они холодные и величавые. А он — живой. Он — это тот друг, который понимает тебя без слов, который смеётся твоим шуткам и плачет твоими слезами. Он — это внутренний голос, который призывает: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы...», и ты уже не можешь оставаться в стороне, когда видишь несправедливость.
Я люблю зиму. И знаю, что это отчасти и его заслуга. «Мороз и солнце; день чудесный!» — и ты уже спешишь на улицу, чувствуя, как хрустит под ногами снег, и щиплет щёки. А его «Зимний вечер»? «Буря мглою небо кроет...» — эту строчку я слышу, когда за окном завывает ветер. Поэзия Пушкина стала фильтром, через который я смотрю на мир. Она не учит меня «как жить», она учит меня «как видеть». Видеть красоту в мелочах, глубину в простоте, силу в честности.
Может быть, я пишу слишком пафосно для школьного сочинения. Но когда думаешь о Пушкине, трудно говорить сухо и формально. Он не вписывается в рамки «плана ответа». Он — как дыхание. Ты его не замечаешь, пока оно есть. Но как только теряешь его — задыхаешься. Для меня русский язык, наша культура, наша способность мечтать и тосковать — всё это пронизано его стихами. Он стал тем воздухом, которым мы дышим, даже не замечая этого.
Заканчивая это сочинение, я смотрю в окно. Сумерки уже опускаются на город, зажигаются первые фонари. В руках у меня старый школьный учебник. И я закрываю его, чтобы ещё раз, уже про себя, повторить то, что не даёт мне покоя: «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух...». Пушкин не просто открыл мне мир. Он открыл меня самого. И за это я буду благодарен ему всю жизнь.