Сочинение Внешняя политика СССР 1920-е — 1930-е гг

Внешняя политика СССР в 1920–1930-е годы была похожа на путь человека, который только что выбрался из ледяной проруби и пытается согреться у костра, но костер этот то горит, то гаснет. Страна после Гражданской войны и революции лежала в руинах, и весь мир смотрел на нее с опаской и подозрением. Это было время, когда наша дипломатия училась ходить, часто падала, но упрямо вставала, понимая, что от этих шагов зависит, выживет ли советское государство.
В начале 1920-х годов главной задачей было вырваться из кольца изоляции. Вокруг нас была стена: страны Антанты не признавали советскую власть, боялись революционного пожара, который мы, по их мнению, разносили по миру. Помню, в учебниках пишут, что мир для СССР тогда делился на два лагеря: империалистический и советский. Нам нужно было пробить эту стену. И первым большим успехом стал договор с Германией в Рапалло в 1922 году. Это было красиво и смело. Вчерашние враги — мы и немцы — протянули друг другу руки. Германия тоже была унижена Версальским договором, и мы оказались для них такими же изгоями. Этот договор показал, что можно договариваться даже с теми, кто недавно был противником. Для меня это как дружба в классе между двумя новичками, которых остальные не принимают. Вслед за Германией потянулись и другие страны: Англия, Италия, Франция. К концу 1920-х годов нас признали почти все крупные державы, кроме Америки. Мы научились торговать, заключать концессии, звали иностранных инженеров строить заводы. Казалось, что лед тронулся.
Но внутри самой внешней политики жило огромное противоречие. С одной стороны, Наркоминдел (которым тогда руководил Чичерин) твердил о мирном сосуществовании. Мы подписывали пакты о ненападении, обещали не воевать. С другой стороны, существовал Коминтерн — всемирная организация, которая открыто призывала рабочий мир к свержению капиталистов. Получалось так: одной рукой мы пожимаем руку английскому премьеру, а другой — подпольно поддерживаем английских шахтеров, которые устраивают забастовку. Это очень злило западные страны. Они кричали, что мы лицемеры. И, если честно, в этом была доля правды. Политика была двойной: мы хотели и дружить с правительствами, и в то же время звать их народы на баррикады. Сохранить этот баланс было почти невозможно. Как пишут историки, СССР тогда искал себя: мы хотели быть частью мирового сообщества, но не хотели отказываться от мечты о мировой революции.
Конец 1920-х годов ознаменовался настоящей бедой — мировым экономическим кризисом. В 1929 году рухнули биржи, заводы встали, миллионы людей потеряли работу. Казалось бы, вот он, момент, когда капитализм вот-вот рухнет сам собой. На Западе поднимали голову фашисты, в Германии к власти рвался Гитлер. Сначала советское руководство думало, что крах неизбежен, и что скоро весь мир станет советским. Но время шло, кризис миновал, а пролетарской революции в Европе не случилось. Тогда в Москве поняли: нужно менять курс. На смену романтике мировой революции пришел жесткий прагматизм. Сталин сказал: «Мы должны стать сильными, иначе нас сомнут». И внешняя политика превратилась в искусство выживания в зверином мире.
1930-е годы — это время страха и надежд. Страх был из-за того, что в центре Европы пришли к власти нацисты. Они открыто говорили, что Советский Союз — их главный враг, что нам нужны наши земли. И мы понимали: война неизбежна. Надежда была на коллективную безопасность. Наш нарком Литвинов (сменивший Чичерина) носился по трибунам Лиги Наций, призывая создать единый фронт против агрессии. Мы подписали договоры с Францией и Чехословакией. Казалось, что вот-вот и все мирные страны объединятся, чтобы дать отпор Гитлеру. Но надежда оказалась хрупкой. Западные страны боялись нас не меньше, чем Гитлера. Они думали: «Пусть немцы воюют с Советами, а мы постоим в сторонке». Эта политика называется «умиротворение агрессора». В 1938 году в Мюнхене Англия и Франция отдали Гитлеру Чехословакию, а нашу страну на переговоры даже не пригласили. Нас предали. Я помню, что когда читал об этом, почувствовал обиду за нашу страну. Мы предлагали помощь, а нас просто проигнорировали.
Конец 1930-х годов стал для советской дипломатии моментом выбора между чем-то плохим и чем-то ужасным. Мы видели, что создать единый антигитлеровский блок не получается. Англичане и французы тянули время, вели тайные переговоры с Гитлером. В то же время на Дальнем Востоке японцы уже напали на наших союзников монголов у озера Хасан и реки Халхин-Гол. Война шла сразу на два фронта. Что делать? И тогда Сталин делает шаг, который до сих пор вызывает споры — он подписывает пакт о ненападении с Германией в августе 1939 года. Этот договор был мерзким и циничным. Мы дружили с тем, кого ненавидели, с фашистами. Наши газеты вдруг перестали ругать Гитлера. Но этот договор дал нам два года передышки. Отодвинул границу на Запад, забрал обратно земли, которые отняли у нас после Первой мировой. Было ли это предательством наших идей? Было. Было ли это спасением? Возможно, да. Война все равно бы началась, но мы бы встретили ее на старой границе. А так за два года мы построили тысячи заводов на Урале и в Сибири, которые потом кормили фронт танками.
Когда я думаю об этой эпохе, мне становится грустно от того, как трудно было нашей стране. Мы хотели мира, но мир не хотел нас. Мы пытались быть друзьями для всех, но нас боялись. Мы мечтали о мировой революции, но в итоге остались один на один с чудовищем. Внешняя политика 1920–1930-х годов — это история о том, как идеализм столкнулся с жестокой реальностью, и выжил только самый хитрый, но не самый честный. Это время научило нас, что на международной арене нельзя быть просто добрым — нужно быть сильным и хитрым. И когда в 1941 году грянула война, мы поняли: вся эта сложная игра, все эти пакты и договоры были не игрой в бирюльки, а подготовкой к самому страшному сражению в истории.