Соединение лирического и комического начала в поэме Н. В. Гоголя «Мертвые души»

«Мертвые души» Гоголя — это как шкатулка с двойным дном. Читаешь и смеешься над глупостью Манилова, над жадностью Коробочки, над нахальством Ноздрева. Но захлопываешь книгу, и в голове остается не только веселый смех, а какая-то щемящая грусть, даже тоска. Все потому, что Николай Васильевич Гоголь — великий художник, который сумел так тесно сплести в своей поэме смешное и грустное, лирику и комедию, что они стали неотделимы друг от друга, как две стороны одной медали.
Сначала, конечно, бросается в глаза комическое. Начиная с самого названия, которое звучит как оксюморон — «мертвые души». Ведь душа, по определению, бессмертна. Но в бюрократическом, бумажном мире губернского города N она превращается в товар, в цифру в ревизской сказке. И вот мы улыбаемся, когда хитрый делец Чичиков разъезжает по помещикам и с серьезным лицом предлагает купить у них умерших крестьян. Каждая встреча — это готовая сценка из комедии. Помещик Манилов — это сама слащавость и пустота. Мы смеемся над его «весьма вежливыми» манерами, над тем, как он с Чичиковым по полчаса не могут войти в дверь, уступая друг другу дорогу. Его прожекты, вроде подземного хода или каменного моста через пруд — это чисто комический абсурд. А Коробочка? Это олицетворение тупой, дубиноголовой хозяйственности. Она боится продешевить, и для нее «мертвые души» — это такой же товар, как сало, мед или конопля. Ее страх и недоверие вызывают у нас усмешку. Ноздрев — это сгусток энергии и лжи, он «исторический человек», потому что везде попадает в историю. Его бессмысленные крики, его страсть к вранью и шулерству — это чистый водевиль. А Собакевич — медведь, который умеет только есть и спать, и его циничная прямота («Мошенник!» — говорит он обо всех) тоже звучит комично, хотя и страшновато.
Но Гоголь был бы не Гоголем, если бы заставил нас только смеяться. Он заставляет нас остановиться и задуматься. Потому что комическое в «Мертвых душах» на поверку оказывается трагическим. За смешными портретами помещиков встает страшная картина омертвения человеческой души. У Манилова нет характера, у Коробочки нет разума, у Ноздрева нет чести, у Собакевича нет сердца. А Плюшкин — это уже финал, до которого может дойти человек. Мы сначала смеемся над его скряжничеством, над тем, как он собирает всякий хлам. Но когда мы узнаем его историю, когда видим, как из хорошего хозяина он превратился в «прореху на человечестве», смех застревает у нас в горле. Становится жутко. Оказывается, все эти смешные, уродливые детали — это знаки духовной смерти.
И вот тут-то, в самые мрачные моменты знакомства с этой помойкой человеческих душ, в поэму врывается лирика. Как глоток свежего воздуха, как луч света в темном царстве. Это знаменитые лирические отступления автора. Он не может больше молчать. Он перестает быть просто рассказчиком и становится лирическим героем, который болеет за свою родину. После описания пошлого города он вдруг пишет о дороге, о том, как она хороша в ясный день, как она заставляет мысли бежать легко и свободно. В этом моменте — вся грусть автора о несовершенстве мира, его жажда идеала.
Но самый яркий пример — это, конечно, финал первого тома, песня о Руси-тройке. После долгого пути по грязным деревням, после встреч с уродливыми персонажами, автор вдруг отрывается от Чичикова и смотрит на Россию как бы с небес. «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?» — пишет он. Этот образ — чистая, возвышенная лирика, которая становится полной противоположностью всему прозаичному, комическому и страшному, что мы читали до этого. Он говорит о необъятной силе народа, о великом будущем. И в этом отрывке комическое и лирическое сталкиваются с огромной силой. Мы только что смеялись над «существователями» — Чичиковыми и Плюшкиными, а теперь нас просят вглядеться в бесконечную даль, почувствовать движение, веру. Этот контраст оглушает.
Так что же хотел сказать Гоголь? А он хотел, чтобы мы через смех увидели слезы. Смех у него — это не просто развлечение, а оружие. Он смеется над пошлостью, чтобы мы её возненавидели. А лирика — это его молитва о спасении России. Он показывал нам «мертвые души» для того, чтобы мы поняли ценность души живой. Соединение комического и лирического в «Мертвых душах» — это не просто литературный прием. Это сама суть замысла Гоголя. Он верил, что через смех и боль, через сатиру и возвышенный порыв сможет разбудить в русском человеке совесть, заставить его оглянуться на себя и, может быть, воскреснуть.
Поэтому «Мертвые души» нельзя прочитать просто как веселую повесть о похождениях авантюриста. Это исповедь, это проповедь, это поэма о том, как страшно быть мертвым при жизни, и о том, как прекрасна безбрежная, живая Русь. И этот удивительный союз скуки и вдохновения, грязи и красоты, комедии и трагедии делает книгу Гоголя бессмертной. Мы до сих пор, читая ее, то улыбаемся над глупостью человеческой, то замираем от боли и надежды, которую вложил в свои строки автор.