Короткое сочинение про образ Адольфа Быковского

Адольф Быковский — фигура странная и страшная. Он не главный герой, но когда читаешь роман «Москва – Петушки», он стоит перед глазами, как немой укор. Или, наоборот, как громогласное обвинение. С одной стороны, кажется, что Веничка, главный герой, похож на Быковского. Они оба — люди одной эпохи, одной боли. Но это только на первый взгляд. Быковский — это тень, в которую Веничка боится заглянуть. Это та версия его самого, которую он мог бы выбрать, если бы сломался окончательно.
Адольф Быковский — редактор, начальник, человек с властью. Но какая это власть? Страшная, мертвая, бумажная. Он сидит в своем кабинете, перебирает стихи, решает, кому жить, а кому не печататься. Он — винтик в государственной машине, но винтик, который сжирает души. Его мир — это мир цензуры, запретов, вечного страха. Сколько в нём от человека? Мне кажется, совсем ничего. Он превратился в функцию. Его задача — давить, запрещать, контролировать. И он делает это с какой-то злой радостью.
Но самое интересное — их встреча с Веничкой. Помните, как Веничка приходит к нему, чтобы получить разрешение на публикацию? Это даже не разговор — это бой. Бой между живым, путаным, пьяным, но настоящим миром Венички и мертвым, правильным, стерильным миром Быковского. Веничка унижается, лебезит, несет чушь. А Быковский сидит, как идол, и цедит слова. Он умнее, он хитрее, он знает правила игры. И он выигрывает. Он не дает разрешения. Он ломает Веничку. Он убивает в нём надежду.
Почему же тогда его имя — Адольф? Это не случайно. Это страшное имя — приговор. Автор не просто так дал ему такое имя. Это намек на то, что любой, даже маленький человек с маленькой властью, может стать чудовищем. Не нужно быть фюрером, чтобы уничтожать людей. Достаточно быть редактором, который ставит запреты. Достаточно быть чиновником, который превращает живую поэзию в мертвые отчеты. Быковский — это символ той бездушной системы, которая пожирает своих создателей. Он, как и Веничка, жертва. Но если Веничка жертвует собой, то Быковский жертвует другими.
Он не пьет, не курит, он «правильный». Но за этой правильностью — пустота. Страшная, черная дыра. Он не живет, он существует. Он — бюрократ. И в этом его трагедия. Он мог бы быть поэтом, мог бы чувствовать, но он выбрал власть. И эта власть его высушила. Вспомните, как он говорит. Он говорит сухо, коротко, цинично. В его словах нет ни грамма тепла. Он смотрит на Веничку, как на таракана, которого нужно раздавить. И в этом его ужас. Он перестал быть человеком.
Но, знаете, я думаю, что Веничка внутри себя все-таки победил. Да, его не напечатали, да, он пьет, он падает, он едет в Петушки, которые никогда не наступит. Но он остался человеком. У него есть душа, есть боль, есть поэзия. А у Быковского ничего этого нет. Он — пустая оболочка. Он — мертвец, который ходит по земле и вершит судьбы живых. Это самое страшное.
И вот этот образ — Адольфа Быковского — заставляет меня думать о том, что зло бывает не только крикливым и вооруженным. Оно бывает тихим, правильным, сидящим в кабинете. И с ним бороться почти невозможно. Потому что оно не вступает в открытый бой. Оно просто говорит: «Нет». И всё. И поэт остается без стихов. И душа остается без воздуха.
Да, Адольф Быковский — это портрет эпохи. Эпохи запретов, лжи и страха. Но это и портрет каждого из нас, если мы позволим себе стать винтиком. Он — предупреждение. Он — зеркало, в которое страшно смотреть. Потому что, если не бороться, если не писать стихи, если не пить эту горькую водку чувств, можно стать таким же. Правильным, сухим, пустым. И тогда — всё. Конец. Никто не напишет о тебе поэму. Ты останешься только в памяти тех, кого ты заставил страдать.
Так зачем он нужен в романе? Я думаю, чтобы мы поняли цену свободы. Цену слова. Цену того, что мы можем сказать «да» своей душе. Быковский говорит «нет». И в этом его проклятие. Он отрицает жизнь. И поэтому он сам — призрак. Страшный, настоящий, но призрак. И когда читаешь про него, становится холодно. Холодно от того, сколько таких Быковских было в нашей истории. И сколько еще есть. И как легко стать одним из них, если перестать чувствовать. Если забыть, что ты — человек, а не функция.