Сочинение на тему: над чем смеялся А. П. Чехов в рассказе «Толстый и тонкий»

Над чем смеялся Чехов в своём рассказе «Толстый и тонкий»? С первого взгляда может показаться, что это просто забавная история о неожиданной встрече двух старых приятелей. Мы читаем и улыбаемся: надо же, как забавно они встретились на вокзале, как обрадовались, как начали расспрашивать друг друга о жизни. Но чем дальше мы читаем, тем больше улыбка на наших лицах становится горькой. Потому что Чехов смеётся не над смешным, а над страшным. Он смеётся над тем, как легко и добровольно человек готов уничтожить собственное достоинство.
Давайте вспомним, с чего всё начинается. На вокзале Николаевской железной дороги встречаются двое. Один — толстый, сытый, довольный жизнью, только что пообедал и от него пахнет хересом. Другой — тонкий, худой, нагруженный чемоданами и узлами, от него пахнет ветчиной и кофейной гущей. Они — старые друзья, учились вместе, и сначала их встреча искренна. «Миша! — «Порфирий!» — они обнимаются, троекратно целуются, смотрят друг на друга с умилением. В этот момент они равны. Они просто два человека, которых связывает общее прошлое, школьные шалости, воспоминания. Мы видим живых людей, и нам радостно вместе с ними.
Но вот начинается разговор. Тонкий, Порфирий, с восторгом рассказывает о себе: он коллежский асессор, имеет орден Станислава, служит по ведомству, жена Лютеранка, сын гимназист. Он говорит об этом с гордостью, как о больших достижениях. И он ждёт ответной похвальбы от друга. Он уже готовится к тому, что Толстый окажется, скажем, надворным советником — чуть повыше чином. На лице Тонкого написано некое превосходство: смотри, мол, как я высоко взлетел.
И тут Толстый спокойно, даже буднично, произносит: «Я уже до тайного советника дослужился… Две звезды имею».
И в этот момент происходит чудовищное превращение. Словно сломался механизм внутри человека. Чехов пишет гениально просто: «Тонкий вдруг побледнел, окаменел… но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, что от лица и глаз его посыпались искры». Что это за улыбка? Это не улыбка радости. Это судорога страха, лесть, подобострастие. Тонкий сжимается, горбится, его чемоданы, узлы и картонки кажутся ещё больше, а сам он становится маленьким и жалким.
И вот тут начинается самый главный чеховский смех. Он смеётся над тем, как меняется речь Тонкого. Если минуту назад он говорил «ты» и хлопал друга по плечу, то теперь он лепечет: «Ваше превосходительство!.. Что вы-с… Помилуйте-с…» Он называет Толстого «вельможей», «патроном». Он добавляет противное «с» в конце слов, которое в те времена было знаком раболепного уважения. Жена Тонкого, Луиза, тоже вытягивается в струнку. Даже сын Нафанаил, гимназист, который сначала снял фуражку, теперь застёгивает все пуговички мундира.
Чехов смеётся над этой немедленной, почти рефлекторной переменой. Почему Тонкий так испугался? Ведь он не сделал ничего плохого. Толстый не угрожал ему. Он просто оказался выше по чину. Но для Порфирия это означает крушение всего его маленького мирка. Он мгновенно вспомнил, что он — лишь «перед носом» начальства, что он — маленький человек. Он так привык быть маленьким, что даже узнав старого друга, он не может расслабиться. Его личность, его достоинство исчезают в ту же секунду, как он узнаёт о высоком чине собеседника.
Самое смешное и самое грустное — это поведение Тонкого, когда он пытается показать свою лояльность. Он начинает унижаться. Он говорит, что его начальник «завтра уже будет в департаменте докладывать…» и тут же спохватывается: «Но что это-с… Я, кажется, о своем начальнике… Вы… того-с… извините… Я, кажется, не то…» Он боится сказать лишнее слово. Ему кажется, что он уже чем-то провинился. Он готов извиняться за сам факт своего существования.
А что же Толстый? Ему неловко. Он пытается остановить этот поток раболепия. Он говорит: «Ну, полно! Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание?» Но Тонкий уже не слышит. Он слышит только звон чинов и орденов. Он не может поверить, что с ним разговаривает не тайный советник, а его друг Миша. Для него Толстый перестал быть человеком, он стал должностью.
Чехов смеётся, но его смех — это не хохот, а горькая усмешка. Он смеётся над «добровольным рабством». Тонкого никто не заставлял унижаться. Толстый не требовал этого. Порфирий сам, по своей воле, надел на себя цепи. Он сделал это автоматически, потому что привык. И в этом ужас. Мы видим, как общественные порядки, деление на «высших» и «низших», чинопочитание так глубоко проникли в душу человека, что он уже не может существовать иначе.
В финале Толстый с отвращением отворачивается от Тонкого и протягивает ему руку на прощание. Тонкий же пожимает не руку, а «пальцы» — три пальца. Он кланяется всей семьёй, мелко, по-лакейски. Эта отвратительная картинка — и есть предмет чеховской сатиры. Он смеётся над тем, как смешно и нелепо выглядит человек, потерявший своё «я». Над тем, как одинокий чин может уничтожить целую человеческую душу.
В конце концов, читая этот рассказ, мы смеёмся не с автором, а над тем, что произошло с героями. Но этот смех быстро гаснет. На смену ему приходит вопрос: а не носим ли мы в себе этого «Тонкого»? Не готовы ли мы сами иногда изогнуться в три погибели перед тем, кто стоит выше по статусу? Или, наоборот, не начинаем ли мы сами свысока смотреть на тех, кто «меньше» нас? Чехов не даёт готовых ответов. Он просто показывает нам зеркало. И стоя перед этим зеркалом, мы начинаем понимать: его смех — это не развлечение. Это очищение. Это плач по человеческому достоинству, которое так легко потерять, но так трудно сохранить.